– Долгий? – боярин оборачивался на причал, выискивая Настю.
В толпе, что уж собралась на берегу, девушки он не приметил. Вокруг стало людно: подошли подводы, работные набежали. Промеж того и порубежненцы притекли торговать шкуры с ладьи. По сходням уже катили бочки с медом, несли тюки с рухлядью и волокли короба.
Вадим боярышни не видел, но слышал смех и шутки северян: чуть разумел язык. Все они радовались появлению "Сольвейг", обещая ей бусы, серебряные кольца и удачное замужество в их землях.
– Ты идешь? – Свен пошел к реке.
– Иду, – вздохнул Норов и, выискав взглядом Бориса, упредил, чтоб поглядывал по сторонам.
На ладье стало просторно: товар вынесли и дожидались мены*. Средь лавок пусто, на носу – тоже.
– Вадим, – северянин стал серьезным, тревожным, – в протоке у Сурганово видел ладьи. Не наши. Воинов немало. Ты когда уже сметешь врага со спроных земель? Сил нет или ждешь другого времени?
– Это ты хорошо спросил, Свен, – Вадим в один миг осерьезнел. – Всего тебе не обскажу, но знать хочу, ты со мной? Большой добычи не обещаю, а сеча будет славная. Если встанешь в протоке с дружком своим, Освальдом, так все, что в руки притечет, ваше. Мыта не спрошу, а вот пустое место на реке ты мне заткнешь.
– Осси идет следом за нами, – Свен почесал бороду. – Я стану говорить с ним. Думаю, он не откажется. Торг плохо начался, вода высока. Лето короткое, зима большая. Любая добыча дорога. Присядем, Вадим, обсудим?
Норов не отказался, уселся на теплые доски. Не чаял, что разговор затянется надолго, да упрётся в бочку с медовухой, какую выкатил Свен.
По сумеркам суета закончилась, северяне вернулись и...снова появился бочонок, а вслед за ним горячее варево и хлеб, какого сторговали у порубежненцев. А после того и еще бочонок, и еще...
Домой по темноте Вадим шел, спотыкаясь. Едва не сверзился на пригорке, но подхвачен был крепкой рукою ратника Федора, которого оставил на берегу стеречь. У крепостных ворот Норов чуть не треснулся лбом о стенку, а по проулку шел до того долго, что показалось – светает.
На крыльцо поднялся с трудом и уселся на приступке перевести дух. Видно долго сидел: в голове чуть прояснилось. Малое время спустя шагнул уверенно в сени и услыхал тихое:
– Кис, кис, кис... Где ж ты, пушистый?
Норов тяжко вздохнул и двинулся на Настин голос и огонек свечи, что держала она в руках.
От автора:
Прикладная - печать в виде пластины, которую прикладывали на пергамен или бересту
Колотушка - деревянный молоток для оттиска печати на пергамене или бересте помимо чернил
Хейль о сэль - (др.-сканд) Добро пожаловать
Комду сэль, Сольвейг - (др.-сканд) здравствуй, Сольвейг. "Сольвейг" в переводе - сила солнца, путь солнца
Торп - деревня викингов
Мена - бартер
Глава 20
– Куда ж задевался? – Настя бродила по темным сеням, выискивая котейку. – Ужель во двор сбежал, маленький?
Сунулась в клеть, огляделась, да не приметила ничего. Вслед за тем шагнула в малый закут, где стояли сундуки старые. Постояла на пороге, боясь зайти в тесноту, но себя пересилила, жалея малую животину.
– Кис, кис, кис... Где ж ты, пушистый?
– Лучше б меня так искала.
Настя, услышав голос боярина, вскрикнула и подалась от него. Тот стоял, прислонясь плечом к дверному косяку и глядел чудно: и страшно, и горячо, и неотрывно.
– Вадим Алексеич, – боярышня испугалась, попятилась в закут. – Не чаяла тебя встретить в ночи.
– А когда чаяла? – шагнул через порог, покачнулся и дверь захлопнул.
Настя от стука сжалась и вмиг дыхание утратила. Стояла ни жива, ни мертва, в тряской руке свечу держала на подставе.
– Не бойся, – покачал головой. – Не трону. Рядом постою. Что, и такой малости не дозволишь? – а сам наступал: высокий, широкий.
– Боярин, – Насте и вовсе подурнело, – выпусти.
– Утром сказала, убегать не станешь, а что ж теперь? – и упрекал, и улыбался.
– Выпусти, Христом богом прошу, – все ворот рубахи оттягивала, вздохнуть хотела.
– Выпущу, куда денусь. Не запру же тут. Отдай свечу-то, рука трясется, уронишь, – забрал у Настасьи поставок и устроил на сундуке. – Ты что ж дрожишь, озябла? Погоди согрею. Почто в одной рубахе по холодным клетям бегаешь? – протянул руки ухватил Настю за тонкие плечи и прижал к себе.
Настя в страхе уронила голову на широкую боярскую грудь и слушала как громко бьется сердце Норова. А тот положил тяжелую ладонь на ее голову и гладил тихо так, нежно.
– Эх ты, кудрявая... – вздыхал. – Кота пожалела? И меня жалеешь... Сил-то хватит всех жалеть? Настя, ты не опасайся, я выпущу, – обнял крепко, оплел теплыми руками, не вырваться.
Боярышня глаза прикрыла и стояла, все ждала, когда накатит темная одурь, что всегда стерегла ее в тесноте, но не дождалась. Норов горячий, ласковый и тихий, с того и Насте стало легче. Знала как-то, угадала, что не оставит одну в тесноте, дверь распахнет. А если надо, то и стену прошибет, а ее, никчемную, выпустит. Но ручонками крепенько держалась за боярский кафтан, боясь утратить, да не боярина, а опору под ногами: Норов держал, сама бы рухнула не иначе.
– Как день твой прошел? – шептал в Настины волосы. – Утомилась, нет ли? Если тяжко, так не ходи более на берег.
– Ой, что ты, – затрепыхалась. – Пойду. Помогу, как сумею. Привольно там.
– Привольно ей, – вздыхал. – Куда там звали тебя? Чем сманивали? Бусы сулили? Хочешь, я посулю? – усмехнулся невесело.
В тот миг Настя и разумела – Норов навеселе. И наново вспомнила Иллариона, что говорил ей однова, будто суть человеческая кроется глубоко, и всяк охраняет ее, таит в душе. Но стоит ли лишь глотнуть щедро из бочонка, так сразу все наружу и лезет. И умник покажется дураком, и весельчак зарыдает, и доброй озлится.
Настя подняла личико к боярину и смотрела неотрывно, все старалась углядеть суть его, какой еще не видала.
– Что? – Вадим прищурился, глядел недоверчиво. – Чумазый?
Настя уж было открыла рот сказать, что лохматый, но смолчала, приметив потаенный смех в серебристых глазах.
– Настёнка, а ведь у меня подарок для тебя, – сунулся за опояску, за долго не мог справиться, все шарил, искал чего-то. – Вот, кольца тебе, – нашел и протянул на ладони два колечка. – Свен уступил. Бери, понравились же.
Настя все смотрела на подарок – небогатый, чудной – и хотела плакать. Поверить не могла, чтоб бо ярый Вадим вспоминал ее, никчемную, думал, чем одарить.
– Благодарствуй, – слезы скрыла, взяла с ладони колечки и улыбнулась светло. – Дай тебе бог.
– Чудная ты, Настёна. От злата отворачиваешься, а такой малости радуешься, – потянулся убрать волосы с ее щеки. – Да и ладно, чем бы не тешилась, лишь бы не рыдала. Видеть не могу, когда плачешь, дурнем делаюсь и злюсь.
– Не видала тебя ни злым, ни дурным, – Настя снова вглядывалась в лицо боярина. – Ты и меня не ругаешь, журишь, да и только. Вадим Алексеич, ты устал за день, вижу. Свести тебя до ложницы? Ты шатаешься, – улыбнулась. – Видно, хорошо тебя Свенельд приветил.
Норов провел ладонью по лицу, будто одурь хмельную с себя смахивал, да прислонился к стене. Огляделся по сторонам, а потом лицом посуровел:
– Да твою ж... – удержался от крепкого словца. – Ты чего тут стоишь? Упасть хочешь? Закут тесный, – взял за руку. – И я хорош, трещу, что сорока, а ты маешься, – прихватил свечку и вывел в сени.
– Держи, – всучил подставок. – Спать иди, ночь глубокая, – и пошагал, качаясь.
На повороте оступился и едва не рухнул, но Настасья вовремя подскочила, придержала, хоть и тяжко стало.
– Сведу, – потянула к ложнице.
Дверь приоткрыла, втянула хмельного в тепло и повела к лавке. Норов и не упирался, шел послушно, только уж слишком прижимался.
– Садись, садись, Вадим Алексеич, – уговаривала.
Норов опять послушался, уселся на лавку и схватился за голову.