– Нынче вода высока, как не было уж лет с десяток, – начал Вадим, – а стало быть, ладейщики вражьи поостерегутся наскавивать. В протоке, что близ Сурганова, встанут северяне, уговор с ними. А вот моей сотней со стороны Гольянова двинутся на их земли. Наскочить на них первыми, побежать, втянуть их поглубже и положить в поле. Засим снять мои заставы и пустить вокруг Лешьей трясины. Там нас не ждут. С боков возле Зимавина и Хитяева встанут твои вои.
– Эк тебя, – крякнул Ушков. – Кто в Порубежном останется? Пролезут и без ладей, а там прямая дорога на Красово и княжье городище.
– Ты встанешь с двумя десятками, – Норов обернулся к пожившему. – В крепости обученного бабьего войска десятков пять. Сладишь с их племенем, нет ли?
– Пять? – старый воевода почесал макушку. – Кто верховодит? Помню, Ольга у тебя была, сверянская бабёха.
– Она.
– Эта сдюжит, если что. Пять десятков лучниц – сила немалая. Вадим, когда мыслишь начать? Я б сразу после Пасхи двинулся. Если наскоком, то к страде управимся. Месяца не пройдет, рубеж далёко двинем. Загоним за Супреиху, пусть из-за реки гогочут.
– И я так мыслю, – кивнул почтительно.
– А то я не знаю. Сам тебя и учил, – воевода умолк и глянул на Никодима.
Тот покусал губы, нос почесал и спросил тихим, едва не елейным голосом:
– Северяне в протоке, сила ненадежная. Они к тому ворохнутся, кто заплатит больше. Что посулил им, боярин?
– Добычу, которая пройдет мимо Порубежного.
– Не многовато? Ворог с проток сунется, добришко начнет тянуть, убегая. Ты в своем уме? – выговаривал Никодим, но тихо, незлобно.
– А ты пойди, сам дыру на реке заткни, – Норов брови свел. – Лезь в воду и гони ворога чем хочешь. Молитвой ли, криком, хочешь песни пой. Тогда я гляну, какой награды запросишь, если выживешь.
Умолкли все: Норов унимал злобу, Ушков глядел на князя, а Никодим супил брови.
Князь молчал долго, глядел в оконце на подворье. Никто и не лез к нему, зная его привычку для начала думать, а уж потом словами сыпать. Так и сидели, пока в гридню не поскреблась девка и не поставила на стол свечу. Стемнело.
– Вот слово мое, – князь очнулся. – Воевода, ратных поведешь после Пасхи и мимо Порубежного. Лесом пойдете, скрытно. Ты, Вадим, заставы упреждай, в Гольянове сажай своих воев. Я выставлю заслон у Петеревки и Лугового. Если через вас пройдут, через меня не пролезут. Стану говорить с Сусловым и Медведевым, они прикроют у Гольянова, да и встанут позади Сурганова, чтоб не обошли. Прав ты, Вадим, если вода высока, как давно уж не было, то наше время настало, – князь брови свел к переносью, грозным стал. – И молчком! Никодим, ходи с унылой мордой, ты, воевода, ори на ратных, стращай учебами в лесу. И ни слова, ни полслова до Пасхи. Мы знаем, и боле никто.
Норов вздохнул будто! Плечи расправил, заулыбался и все через нее, через кудрявую. Теперь и надежда появилась, и ясность. Но более всего радовало то, что помнился боярину теплый взгляд Настин и улыбка ее прежняя, с которой явилась в Порубежное, перевернула его жизнь и заотрадила.
От автора:
Убрус - традиционныый женский головной убор в виде платка из шерсти, льна или шёлка.
Никшни - замолчи.
Глава 22
– Боярышня, куда ж ты? – Зинка поторапливалась за Настей. – Быстроногая, не поспеваю.
– Зинушка, так ты же сама сказала, что боярин вернулся, что тётенька сердится, велит домой бежать! – Настасья прижимала к себе связку берёст, какую всучил ей писарь на берегу.
– Быстро обернулся, – девка утирала пот со лба: день выдался жаркий, да и парило нещадно, гроза собиралась. – Я выбегала с подворья, так он уж у крыльца был. С седла сошел довольный, огляделся и насупился. Я спужалась и тикать!
– Зина, поспеши, вон уж в небе сверкает, вымокнем. – Едва Настя выговорила, так и получила по носу крепенькой дождевой каплей. За ней другая упала на плечо, а уж потом громыхнуло и полилось, будто хляби разверзлись и начался потоп.
Девушки взбирались на пригорок под ливнем, едва видели вперед себя, но хохотали. А как иначе? Дождь-то теплый, весенний. Куда как весело вымокнуть и не озябнуть.
В ворота прошмыгнули под громкий посвист дозорных, что принялись потешаться над неудачливыми, сулились поймать, обсушить да согреть, но горластая Зинка отлаялась, усовестила скоро. Ратные еще посмеялись по-доброму и пропустили обеих в крепость.
По улицам ручьи дождевые: народец попрятался под крылечками и уж оттуда привечал боярышню. Ольга увидала вымокших и к себе поманила, да Настя рукой махнула, мол, недосуг. И, вправду, торопилась.
Знала Настасья, что боярин ей обрадуется, тем и сама отрадилась. А как иначе? Разве можно обидеть того, кто заботится, можно ли отвернуться от того, кто бережет? Ведь добр к ней Норов, так добр, что плакать хочется. Ни в чем не отказал, ничем не обидел, вот разве что свадьбой грозит, но и тут чуяла боярышня – неволить не станет.
Седмицу, что не было боярина в Порубежном, Настя хлопотала: на реке помогала писарю, радовалась, что появилось дело, какое нравится. Вздохнула легче, зарумянилась, оправилась. Тётке Ульяне подмогой была, но с ней надолго не оставалась; та смотрела пристально, будто ждала чего от Насти, а промеж всего улыбку прятала, потешалась. Да и сама боярышня развеселилась, улыбаться начала, словно тяжкий груз с плеч скинула.
Одно только печалило и тоски добавляло – перстенёк с бирюзой, что отдала Алексею, получила назад, потом едва не потеряла в тесном закутке. В том, где опозорила себя перед Норовым и чуть не задохнулась. Глядела Настасья время от времени на тощее колечко свое, разумея, что планида* ее кривенькая, извилистая. Воля уж близко была, да с отцом Илларионом, да при церкви, а вот оно как получилось, вот как вышло. Но и радовалась боярышня тому, что уберег ее бог от дурного человека – лживого, хитрого. А если с другого боку глянуть, то сберёг Норов: если б не он, еще неизвестно, где была бы она, глупая и доверчивая.
А вот нынче бежала Настасья к хоромам боярским без тоски, без печали всякой. Бояться Вадима уж перестала, а промеж того и иное что-то содеялось, а что – Настя и сама не разумела. Одному только удивлялась, почему колечки дарёные Норовым за пояском носит и всякий раз улыбается, когда достает их ввечеру и любуется рунами на темном серебре.
– Настасья Петровна! – Зинка, что бежала позади, подала голос. – Я к Любавиным! Боярыня Ульяна просила зайти и забрать ниток сторгованных! Я мигом!
– Ступай! – крикнула Настасья и вскочила на подворье. – Да что ж за наказание, потоп, как есть потоп, – бежала к крыльцу, смеялась.
На приступках едва не оскользнулась, но удержалась и, оберегая бёресты, влетела в сени.
– Ох ты… – боярышня оглядела себя: летник мокрый, с волос течет. Через малый миг от нее на чистом полу лужа натекла. – Тётенька увидит, осердится…
И попятилась по сеням, бочком, тишком, уже слыша сердитый голос боярыни, что выговаривала стряпухе Полине:
– Хозяин в дому, чем угощать станешь? Щи лей, да пирогов подавай. Анютку пошли на ледник, ягоды какой принести. И пусть глянет, боярышня вернулась, нет ли. По такому дождю схоронилась на берегу, не иначе. И Зина пропала, вот ведь негодница! Сил моих нет, в дом всех собирать! Увижу, не пущу боле на берег!
Настя тихо ойкнула, заслышав тёткины шаги, заметалась и бросилась к ложнице своей, но разумела уж, что не успеет, что увидит тётка ее, вымокшую, ругать станет.
В тот миг крепкая рука ухватила боярышню за ворот и потянула, а через шага два Настя уж стояла у Норова, прижимая к груди берёсты, пока боярин дверь затворял.
– И кого я поймал-то, не пойму, – Вадим, улыбаясь, обернулся на Настю, говоря тихо, сторожась Ульяны, не иначе. – Кутёнка мокрого иль боярышню непутёвую? – взглядом согревал.
– Боярин, – Настя просияла улыбкой в ответ, – здрав будь, – принялась смахивать мокрые кудряхи, что прилипли к щекам. – Дождь там, а я торопилась.