Пока топтался в темноте, дурилка, дверь на бабьей половине скрипнула и послышался робкий голосок Насти и сердитый тёткин:
– Я мигом, тётенька, – боярышня вроде оправдывалась. – Только водицы зачерпну.
– Девку кликни, – шипела Ульяна.
– Я быстро, ты и оглянуться не успеешь.
– Тьфу, заполошная, – тётка ругалась. – Плат накинь, срамница. В одной рубахе не скачи по дому. Свечу, Настя, свечу-то забыла, – наставляла боярыня. – Растяпа.
Норов, недолго думая, выскочил и встал посреди сеней; слышал уж тихую Настину поступь, разумел, что торопится. А через миг услыхал и тревожный шёпот боярышни:
– Вадим Алексеич... – показалась в сенях: рубаха белеет, сверху кое-как на плечи накинут платок.
– Настёна, – кинулся к Насте, обнял и потянул подалее от тёткиной ложницы, – здесь я. Что ты, любая, напугалась?
– Ой, мамочки, – Настя тряслась, хваталась за Вадимову рубаху. – Ты с окошка прыгал, не расцарапался? Почудилось мне, что рукой зацепился. Кровь есть, нет ли?
А Норову не до царапин вовсе: Настя в руках – теплая, душистая. Сквозь тонкое полотно рубахи почуял боярин упругий стан, с того разум обронил и зашептал жарко, зарывшись лицом в шелковые кудри:
– Настя, если так вокруг меня ходить будешь, сам себя порежу, – прижал девушку к стене и обнял крепче. – Не люб тебе, знаю, но ведь дорог. Иначе не тревожилась бы так.
– Цел? – шептала и из рук его не рвалась.
– Цел, не бойся, – не удержал себя Норов, склонился и прижался губами к ее плечу, что показалось из под плата.
Услыхал только короткий вздох боярышни, а потом почуял ее руки на своей груди. Если бы приласкала, то и не выпустил, не оглянулся бы ни на тётку, ни на уряд, ни на божий гнев. Но отталкивала, шептала:
– Боярин, пусти, – трепыхалась. – Пусти.
Делать нечего, отпустил. Отступил на шаг:
– Завтра приходи на заборола после церкви. Ольга явится стрелы метать, – сказал, глядя, как блестят глаза бирюзовые. – Придешь? – просил.
Настя плат оправила, голову опустила низко и прошептала тихо:
– Приду, – и пошла поскорее по сеням.
Вадим долго вослед не глядел, пошел в ложню свою от греха подальше. А как иначе? Пост же.
Глава 24
– Боярышня, куда ж мне такое? – Зинка отмахивалась от нарядного плата. – Чай, из простых я.
– Зинушка, возьми, голубушка, к лицу тебе, – Настя, довольная, улыбчивая, накинула подарок на крепкие плечи девицы. – И вот еще очелье тебе. Сама вышивала. То к празднику, милая, не просто так. Ты и сегодня надень, и в церковь на Пасху.
– Дай тебе бог, Настасья Петровна, – Зинка поклонилась низёхонько и прошлась по ложнице, поворачиваясь и так, и эдак. – Отродясь такой нарядной не ходила.
– Вот и ходи, радуйся, – Настя улыбнулась девке, перебирая навеси, купленные для нее тёткой. – Зина, пост ныне, надо ли наряжаться? Да и забавы со стрелами ко времени ли?
– Так Порубежное, боярышня, – Зинка присела рядом с Настей на лавку. – Наши денёчки считаны. Пост, не пост, а ворог не дремлет. Здесь до любого игрища жадны, вдруг иного ничего не будет. Ты привыкнешь к такому.
– Привыкну, – Настя вздохнула тяжко и в окно глянула: солнце нежгливое, облачка легкие, зелень, что с каждым днем темнее да больше. А вокруг заборы высокие, маковки на бревнах острые, страшные.
Боярышне привольней стало, когда на берег отпустили с писарем, но вот в дому и на подворье все чуяла духоту и тесноту. Более всего пугали речи Ульяны о надвигающейся рати. И не потому, что за себя тревожилась, а с того, что боялась за воев, за Порубежное и за …боярина.
С Норовым Настасье беда: она его из думок гнала, а тот, упрямый, лез обратно. И днем, когда по делам суетилась, и ночью, когда после молитвы ложилась на лавку. Умыться спокойно не могла, все думала о Вадиме, да всякое и разное. И стыдно было, и боязно, и трепетливо.
– Боярышня, – Зинка склонилась к Насте, – ты не уснула ли? Дозваться не могу.
– Прости, задумалась, – сей миг полыхнула румянцем и опять с думок о боярине: руки-то у него крепкие, губы горячие, а речи жаркие.
– Об чем же? – Зинка улыбалась широко. – Вон и щеки зарумянились. Признайся, полюбился кто?
– Что ты, – замахала руками на любопытную. – Разве можно.
– А чего ж нельзя? – Зинка подперла круглые щеки кулачками, глядела хитро. – Вечор слыхала, как ты из окошка говорила с кем-то? Боярышня, ратный какой приглянулся, нет ли?
– Так…почудилось тебе, – Настя отвернулась, спрятала полыхающее румянцем личико.
– Не инако почудилось, – прыснула смешком Зинка. – Ратного-то Вадимом кличут? Боярского рода?
– Зина! – Настасья взметнулась с лавки. – Ты почто о таком со мной? Болтать принялась? Сплетни распускать?
– И не думала, – Зинка улыбку с губ смахнула. – Боярышня, миленькая, верь мне, ничего и никому! Разве ворог я тебе? Был бы иной кто, а не наш боярин, так остерегла. А Норов не обидит!
– Не обидит, – Настя снова присела рядом с девкой и задумалась о том, об чем думала уж не один день: Глаша, за которую так хлопотал Норов, и какую так быстро отправил из Порубежного прятать стыд. – Обиды нет и не будет. Разумела, Зина?
– Разумела, – девка притихла, поникла. – Прости Христа ради, не для досужей болтовни. То с радости за тебя.
– Пустое, не обижена я, – Настасья голову опустила. – За боярина больно. Я-то кто, сошка мелкая, а ему урон. Зинушка, о нём дурного не говори.
Зинка помолчала малое время, а потом засопела злобно:
– Почто себя принижаешь? Лучше тебя я никого не видала! Говоришь со мной, не обижаешь, подарки даришь. Рядом с тобой о безродности своей забываю, надеюсь на долю счастливую! Помирать буду, а дурного слова о тебе не скажу! А обидит кто, в глотку вцеплюсь! И пусть хоть боярин, хоть поп!
Настя обняла сердитую:
– Поп ко мне под окно не приходит, – прошептала.
– А боярин приходит? – шептала и Зинка.
– Я его не звала и не ждала, – сказала Настя и разумела – врёт, ждала.
– Донимает? – вздохнула девка. – И как не донимать? Ты красивая, веселая.
– Не донимает, – только и прошептала. – Добр ко мне.
– И как добрым не быть? Да у кого ж рука поднимется тебя обидеть? Ты дитё дитём, – Зинка гладила Настю по волосам. – Боярыня Ульяна учит, так то не по злобе, для пользы.
Настя положила голову на крепкое Зинкино плечо, уныло глядела в окошко и корила себя за все: за думки грешные, за дрожь свою, которой отвечала на ласку Норова, за вранье и хитрость. Ведь выскочила к боярину ночью, себя уронила! Тревожилась о нем, но и видеть хотела, ждала и слов его, и взгляда, каким обжигал и счастливил.
– Боярышня, ты на заборола пойдешь, нет ли? – Зинка обнимать перестала и теперь заглядывала преданно в глаза Насте.
– Нет, милая, не пойду, – вздохнула. – Тётенька не пустила.
– Да что в том дурного, не пойму? Все Порубежное соберется. Уж и поглядеть нельзя, – печалилась. – Тогда и я не пойду. С тобой останусь.
– Что ты! Ступай! Весело будет, хоть порадуешься, – гнала девку. – Иди, иди, милая.
– А ты как же? – Зинке, видно, очень хотелось побежать.
– А я так посижу, – Настя подсела к окошку и положила руку на подоконник, а вслед за тем и голову уронила: свесилась долгая кудрявая коса едва не ниже лавки.
В тот миг в сенях раздался голос писаря:
– Ульяна Андревна, здрава будь, – говорил елейно, тихонько. – Гляжу на тебя и нарадоваться не могу. Красу такую не каждый день встретишь. Ведь девушкой смотришься, не инако. И взглядом хороша, ажник дух перехватывает.
– Никифор, не пойму я, ты хлебнул лишку? Не стыдно? – упрекала боярыня.
– И капли в рот не принял. Рад на тебя поглядеть, ты уж прости старика. Величава, все у тебя по уряду. И в дому порядок, и на подворье. Ульяна Андревна, хозяйка ты лучше некуда. Свезло боярину, ох свезло, – писарь заливался соловьем, тем смешил и Настю, и Зинку.
– Тебе чего надо, Никеша? – Ульяна, видно, не осердилась. – Снеди какой? Исподнее новое? Ну говори, чего застыл?