Ульяна не ответила, вспыхнула румянцем и ушла поскорее, пряча от Ильи и улыбку свою, и печаль, и надежду робкую.
До вечера хлопотала Ульяна: хоромы велела чистить, баню топить, на стол стряпать разного. В ложне Норовской прибралась сама, кинула на лавку шкуру новую, кувшин со свежей водой поставила. Все печалилась, жалела. Да не только лишь Настю, а самого Вадима. По сердцу был Норов, принимала его как сына иль брата меньшого, какой годами сильно мал.
– Да что ж за жизнь треклятая! – ругалась, ногой топала. – Как извернулось-то все, как перекосилось!
Пока ругалась, пока сердилась, на подворье шум поднялся: топот конячий, выкрики холопьи, девичий радостный визг да голос Норова, что приветствовал радостно домочадцев. Подхватилась и побежала на крыльцо, к какому уж подвел коня Вадим. Заметалась взглядом и увидала Илью: шел, торопясь к ней, а потом встал за спиной, утишил тревогу.
– Вадим, Вадимушка, – слез не сдержала, шагнула навстречу боярину, да встала столбом, увидав взгляд Норова.
Тот соскочил с седла, огляделся, улыбаясь радостно, метнулся взором от угла к углу, а потом застыл, осуровел.
Знала Ульяна, что ищет Настю, а той и не было: далеко улетела, не видать. С того морозцем обдало, а дальше хуже: Норов брови свел, уставился на тётку:
– Все в здравии? – шагнул ближе, обнял, но и отпустил скоро. – Боярышню не вижу.
Ульяна только и могла, что глядеть за Вадима и молчать.
– Ульяна, что? – В глазах Норова тревога заплескалась, страх нешуточный. – Настя где? Не молчи, Христом богом прошу! – голос его взвился едва не до крика.
– Тихо, Вадим, – Илья подошел неслышно, положил руку на плечо Норова. – Цела она, жива и здорова. В княжьем городище, у отца Иллариона. Ты в дом ступай, боярыня все обскажет.
Норов оглянулся на притихших дворовых, на работных, махнул рукой, мол, ступайте, а те и потянулись в разные стороны. А как иначе? Боярин погнал.
– В каком городище? – Вадим скинул руку Ильи, вызверился. – Ты шутишь? Настя где?
– Вадимушка, – Ульяна уж разумела, что все хуже, чем думалось, чем представлялось, – уехала она еще весной до Пасхи. Как ты ушел с сотней, так и она....
– Ульяна, что несешь? – не верил, головой мотал. – Какая Пасха? Зачем?
– Вадим, в дом ступай, – Илья надавил голосом, и Норов послушался: взошел на крыльцо, да пошагал в гридню словно во сне.
Ульяна бежала следом, молясь о том, чтоб боярин сей миг не снёс голову Илье, а вслед за ним и ей, глупой.
– Настя где? – Норов упёрся злым взглядом в тётку, едва войдя в гридню.
– Вадим, уехала она по своей воле, – Ульяна встала напротив Вадима, руки сложила урядно, все силилась унять дрожь в коленках. – Просила тебе сказать, что свадьбы не хочет. У отца Иллариона она, при церкви живет. С ней девка твоя, Зинка. Третьего дня весть от Настасьи пришла, все в здравии.
До сего мига Ульяна и не мыслила увидать, как сама своею рукой убивает. Вот то и свершилось, напугало до синевы в глазах: Норов сжал кулаки, бледен сделался, как покойник, а потом поник.
Тётка стояла, слезы глотала, Илья за ее спиной молчал. До того тихо стало, что слышно было как шипит масло в лампадке при старой иконе в красном углу.
– Врешь, – прошептал Норов. – Врешь все.
– Святая правда, – Ульяна нашла силы перекреститься. – Уехала сама.
Опять тишина повисла, да теперь надолго. Думалось Ульяне, что времечко замерло, остановилось. Илья стоял недвижно, едва не касаясь грудью спины Ульяны, сама она и дышать забывала, жалела Норова, терзала себя его болью, зная уж теперь, каково это – любовь поселить в сердце, дать ей взрасти.
– Ступайте, – Норов махнул рукой, но, видно, передумал: – Сказала, что свадьбы не хочет?
– Так и сказала, Вадимушка, – Ульяна заплакала. – Прости, родимый, но как уж вышло.
– Ступайте, – Норов голову опустил. – Ступайте, сказал!
Ульяна, в след за ней и Илья, вышли в сени, встали неподалеку от хозяйской гридни.
– Уля, не тревожься. Он опомнится, за Настей поедет. Там уж и порешат, – Илья качнулся к боярыне, приобнял легонько.
– Иля, я ж сама его... – заплакала, уронила голову на широкую грудь боярина. – И знать не знала, что словами убить можно. Иля...что ж теперь?
Боярин не ответил, да и что говорить?
О том, что теперь, Ульяна узнала ровно другим днем, когда вошла в гридню Норова и увидала поломанные лавки, опрокинутые сундуки. Самого его нашла в дальнем углу подворья: валялся, хмельной, на земле, широко раскинув руки.
В ту страшную седмицу Ульяне пришлось не сладко: Норов метался по хоромам, пугал людей жутким молчанием и стылым взором. Ни одного слова не кинул, ни одного взгляда не подарил. Вечерами садился на коня и носился где-то, ввечеру возвращался, едва дыша от усталости.
Ульяна ходила за ним, силилась то накормить, то рубаху дать чистую, а тот лишь отворачивался и махал на нее рукой. Однова только и сказал:
– Насильно мил не будешь, – голос у Норова стылый, ледяной. – Горе ей со мной, а с Илларионом счастье. Так пусть живет отрадно, кто я, чтоб ей поперек вставать. Пусть будет там, где хочет, лишь бы ей в радость. Пусть не печалится больше, пусть улыбается, щебечет. Ульяна, видно, надо отпустить, не держать ее пташкой в клетке... – сказал и замолк на долгие дни.
Глава 30
– Ступай, говорю. – Норов услыхал голос Ильи в сенях – твердый, жесткий, едва не стальной. – Боишься, так я сам обскажу.
– Илья, погоди. – Ульяна говорила тихо и слезливо. – Сама я. Виновата же.
– Не ты одна. – А потом уж дверь в гридню распахнулась и на порог взошли оба.
Вадим и не головы не поднял: сидел у стола, глядел уж который час на свиток, какой прислал из Гольянова писарь Никеша.
– Вадим, – боярыня подошла ближе и стояла теперь, опустив голову, какого за ней не водилось, – не гони, послушай...
– Об Настасье? – Норов молчал уж давно, потому и голоса своего не узнал: не слова, шипенье змеиное. – Тогда ступай обратно. Слушать не стану.
– Вадимушка, родной, – Ульяна слезами залилась, – видеть не могу, как маешься.
– Не твоя забота, – Норов коротко глянул на тётку и на Илью, стоявшего за ее спиной.
– Моя, – Ульяна шагнула еще ближе. – И грех мой. Настя в княжье городище ушла от тебя укрыться. Погоди, все обскажу... – утерла слезы платочком и вздохнула поглубже. – Услыхала о тебе, что ходок ты. Не снесла обиды. Я сама ее и услала к Иллариону. Ты мне уж сколь раз говорил, коли не сладите, отправить ее к попу.
– Постой, Уля, – Илья и сам теперь шагнул к столу. – Вадим, говорить тебе не стали, сами не ведаем, откуда слухи такие. Боярышня твои речи слыхала в роще.
Норов сквозь муть, какая уж давно в голове у него бродила, услышал одно – ходок. Разумел, что глупость все и обман. Потому смолчал, опустил голову и принялся наново разглядывать писарев свиток.
– Вадимушка, – прошептала тётка, – чего ж молчишь? Скажи хоть слово. Так ли? Вторую седмицу молчуном ходишь, извелся. И мы с Ильей света белого не видим, за тебя боимся. Как бы чего не сотворил.
– Ульяна, постой, не об том ты, – Илья положил руку на плечо боярыни, слегка двинул ее в сторону. – Настя уезжала, слезами умывалась. Люб ты ей.
Норов смолчал, только кулаки сжал до жуткого хруста. В голову кровь бросилась, забилась в висках колоколом, а вслед за тем злоба взвилась, да такая, какой не помнил за собой! Вскочил Вадим, треснул по столу, проломил толстое дерево, будто скорлупку яичную, раскровянил кулак, да того и не заметил:
– Люб?! – голос его взвился опасно. – Вранье! Слышишь, Ульяна?! Все вранье! Ты ее пестовала сколь лет и не знала, что ни слова правды от нее не услыхать! Твоей заботой врать выучилась, поняла?! Все, чего ей надобно было, попасть к Иллариону! По ее и вышло! Чего она тебе в уши навтолкала, а?! Ходок?! Я?!
– Вадимушка, – боярыня покачнулась, – какое вранье? Моей заботой? – Ульяна глаза распахнула.
– А чьей?! – Норов вызверился. – Что ни слово ее, так твоя затрещина! Что ни дело – битье иль вывороченное ухо! Что ей, если не врать тебе, а?! Себя обороняла!