— Все сыновья обязаны служить. Здесь царят законы войны. Против нас зреют заговоры. Олигархи Ирекса планируют переворот в Лохосе. Их поддерживает тиран Мессаны. Могущество рождает зависть.
— О, этот урок при твоем дворе я усвоил даже слишком хорошо.
— Чего ты хочешь? — вздохнул Даммекос, не зная, что еще сказать насупленному приемышу. — Чтобы я тебя ненавидел? Ведешь себя так, словно нарываешься на мою ярость. Но этого не будет. Я так не могу. Неужели ты не видишь, как я восхищаюсь твоими успехами? Я горжусь тобой так же сильно, как и любым из моих детей.
— Ты восхищаешься мощью, которую я даю тебе. Ты гордишься мной, но это всего лишь отражение твоей собственной гордыни! Пертурабо повысил голос. Его мощные, увеличенные вдесятеро и похожие на лопаты, руки привыкшего к труду человека сжались в кулаки. — Каждое мое начинание ты пытаешься обратить на войну. Только на войну! Мой интерес к языкам ты направляешь на взлом вражеских шифров. Мои архитектурные изыскания идут только на строительство башен и стен. Математику бросают на создание и совершенствование орудий смерти! Но при этом ты выставляешь мои способности как нечто понятное и естественное — раннее созревание, только и всего, будто я обычный, просто очень даровитый ребенок!
Он возвышался над приемным отцом. Под одеждой бугрились колоссальные мускулы.
— И так всегда, что бы я ни делал! Хоть это! — Он схватил макет изящного моста и раздавил его в кулаке. — Или это! — Следующим Пертурабо скомкал чертеж общественной бани. — Или это! Это, это, это, это! — Он разметал по полу ворох скрученных свитков.
У некоторых сломались скрепы, и они развернулись. Новые виды транспорта, более безопасные водяные системы, медицинские инструменты — его ярость обнажила все.
Даммекос отпрянул. Пугающе черные зрачки сына расширились, пожирая лед радужной оболочки.
Пертурабо разразился свирепым смехом, полным отвращения к самому себе.
— Трусость позорит тебя. Если бы ты верил в меня, то не боялся бы. Я поклялся тебе в верности до самой смерти, но большего от меня не жди. Я буду твоим оружием, как ты того желаешь, но на этом все.
— Ты не можешь прожить жизнь в одиночестве, — горько сказал тиран. — Однажды ты это поймешь.
— Почему же? — огрызнулся Пертурабо. — Других, подобных мне, нет. Я всегда был один. Я не твой сын, и мне не нужна любовь. Логика не строится на любви — лишь на причинах и следствиях. Я нужен тебе, и поэтому ты лжешь.
— Я никогда не лгал тебе. Да, использовал, — признал Даммекос, — но таков порядок вещей. От этого я не стал любить тебя меньше.
Злость Пертурабо унялась так же быстро, как вспыхнула, и он с сожалением обвел взглядом свои разбросанные творения.
— Ты лжешь всем остальным, так почему я должен тебе верить? У меня есть отец, и однажды он придет за мной.
— Откуда ты знаешь?
Пертурабо прожег тирана уничижительным взглядом, отчего в душе Даммекоса всколыхнулась печаль, а затем поднял взгляд на крышу. Где-то там, в небесах, он что-то видел, но никогда открыто об этом не говорил. Мильтиад рассказывал, что, когда нашел мальчика, тот спросил, видит ли он «звездный вихрь». Больше Пертурабо об этом не упоминал. Несколько раз Даммекос пытался вытянуть из него правду, но в изворотливости его приемный сын был так же хорош, как и во всем остальном.
— Просто знаю.
— Стало быть, ты веришь.
— Ничего подобного. Я не верю ни во что, до чего не могу дойти умом. Я — необычный человек. Кто-то затратил немало сил, чтобы создать меня. Спроектировать. И глупо полагать, что он просто бросит то, во что вложил столько времени и знаний. Творец непременно будет искать свое детище. — Юноша-великан вновь сосредоточился на рисунке. Помедлил немного, а затем неожиданно сдернул лист со стола. Крепившие бумагу кнопки вылетели из дерева и посыпались на пол мансарды. Пертурабо старательно разорвал чертеж на мелкие кусочки, пробормотав себе под нос: — Не годится.
— На такое никто не способен! — бросил Даммекос.
— Способны, — возразил он. — Черные Судьи, например, вполне могли бы.
— Думаешь, тебя создали эти чудовища?! — шокировано воскликнул тиран.
Пертурабо оставил вопрос без внимания. Он методично убрал со стола обрывки бумаги и, закрепив другой лист, вновь принялся за работу.
Даммекос еще некоторое время наблюдал за приемным сыном. Пертурабо верил — в свой разум, науку, искусство. Вера нужна человеку, когда он боится, и этот мальчик не был исключением. Неукоснительная приверженность логике была всего лишь ширмой, фальшивой стеной в цитадели его мозга, и что бы Пертурабо ни говорил, он чувствовал страх. Иначе откуда в нем такое упрямство?