— Ибо война может сотворить мир. Не те короткие периоды затишья, к которым привыкла Олимпия, а долгий и всеобъемлющий мир, когда никому не будет нужды поднимать оружие против соседа. Я говорю о рождении новой эры.
— Мир из железа! — воскликнул престарелый мужчина. — Это не мир вовсе.
— Это мир. — Пертурабо на мгновение замолчал. — Ты Антиб Кардисский. Я читал твои труды и через них узнал тебя. Ты всегда говоришь от сердца, как и я сейчас, и научился этому я благодаря твоим книгам. Спасибо. Мы понимаем друг друга, и я буду к вам милостив. Никому из вас не нужно сегодня умирать. Вы сохраните свое имущество, положение и политическую власть, но уже как подданные великой державы Лохоса.
— Он предлагает сатрапию! — презрительной фыркнул Антиб. — Вы только послушайте! Он плюет на все наши традиции. Мы тебе не какой-то жалкий городишко, а один из Двенадцати!
— Больше нет. Покоритесь — и будете процветать вместе с Лохосом. Ваши мужчины будут служить в наших армиях, ваши рудники откроются для нас. Я принесу вам богатства и прогресс, которые вы пока не можете даже представить.
— А если мы откажемся? — спросил Антиб.
— Тогда я вас убью. И, смыв с рук вашу кровь, сделаю все, чтобы от вашего города не осталось камня на камне, а его жители никогда больше не знали свободы.
— Какой же это мир?!
— Смерть — мир наивысшего порядка, — изрек Пертурабо, — бесконечный и абсолютный. Сам я предпочитаю другие его виды, но, если вы того так хотите, я подарю вам мир смерти.
Вскоре над парапетами и разбитыми башнями Кардиса поднялся флаг Лохоса. Все богатство редких ископаемых перешло в руки Пертурабо, а он имел на них большие планы.
Началось объединение Олимпии.
Глава десятая:
Миграция
Пертурабо одиноко стоял посередине безликой железной сферы стратегиума-минорис, что выдавалась из стены над командной палубой. В центре находился подиум, окруженный поручнями из некрашеной стали.
Отсюда примарх наблюдал за всем, что происходило на многоуровневом мостике флагмана. Вокруг капитанского помоста вздымались наклонные ярусы с хорами сервиторов, похожие на амфитеатр, где зрители расселись спиной к сцене. Сам командир корабля, сидевший посередине возвышения, издали казался булавочной головкой в ткани звездолета.
Громадные гололитические изображения, вращавшиеся в воздухе над палубой, подчинялись командам примарха. При желании он мог подробно изучить действия трансмехаников, занимавшихся обслуживанием систем «Железной крови», проследить за своими легионерами, что шагали по коридорам в полной выкладке, или проанализировать работу канониров у разрушительных орудийных батарей.
Но сейчас его это не интересовало.
Голубые, как лед, глаза были устремлены в точку, видимую лишь ему. Постороннему наблюдателю показалось бы, что Пертурабо вдруг онемел или застыл в нерешительности. На самом деле в его мозг стекались многочисленные потоки данных, которые шли по украшавшим череп вводным кабелям. В разуме Железного Владыки звучали сотни вокс-каналов, и на многих из них раздавались крики его бойцов. Вопли не имели значения для примарха. Он концентрировался на океане информации, вливавшемся в его сознание во всех мыслимых формах, на картине битвы, создаваемой взглядами с тысячи разных точек. Препарировал эти сведения, вытаскивал из них самую суть. Жизнь и смерть для него свелись к наборам цифр. В чертогах его разума не было места для недостоверных переменных — здесь танцевали только целые числа бытия.
Победа — единица, поражение — ноль. Лишь два возможных результата заботили примарха, и его воины платили жизнями за их определение.
Посредством каналов связи он сам проживал гибель звездолетов. Вот эскорт угодил под энтропийный луч, и вся материя внутри темпорального поля перешла в стабильное тепловое состояние начального уровня. Атомы распались, и корабль исчез в радиоактивном вихре разлетающихся нейтронов, словно мимолетный образ умирающей Вселенной. Древняя, животная часть разума Пертурабо соотносила увиденное с привычными ощущениями, и олимпиец испытывал чудовищную боль, но закрывался от нее. Полагаясь на свой выдающийся ум, примарх обозревал битву и умело направлял корабли, пока его душа пылала от миллиона всевозможных раздражителей.
Иллюминаторов здесь, разумеется, не было. Фронтальную переборку командной палубы покрывали толстые некрашеные бронепластины из пластали с выдавленным на них ухмыляющимся черепом — символом IV легиона. Чтобы воины имели представление о происходящем, на гололитические дисплеи в реальном времени выводилось пикт-изображение Гуганна и пустотной баталии вокруг него.