— Такова воля примарха, и мы обязаны ее исполнить. Его слово — закон для нас. Подчинись или умрешь.
Но болтер сержант так и не поднял.
— Я же слышу, ты колеблешься, Жальск, — сказал Келлефон. — Откуда ты родом? Из Ирекса? А знаешь ли ты, что двадцать восьмой гранд-батальон сделал с Ирексом?
— Это не важно! — рявкнул Занкатор. — Все это не важно! Дело тут не в Олимпии или Императоре. Это вопрос чести. Отвернувшись от своих сыновей, Олимпия опозорила нас и сполна заслужила эту кару. Если не исполнить приговор, что будет с нашей честью? С нашей силой? Мы же станем посмешищем!
— Лучше так, чем превратиться в монстров, — ответил Келлефон. — С каких пор мы уподобились головорезам Кёрза?
— Послушай Занкатора, — едва ли не взмолился Жальск. — Забудем о том, что здесь произошло. Сейчас у нас есть приказ, а после Пертурабо здесь все отстроит. Олимпия будет жить.
— Как ты можешь так говорить, когда за черным дымом трупных костров не видно солнца?
Фортрейдон и Удермайс нерешительно озирались, разрываясь между двумя уже явно враждебно настроенными группами, на которые разваливалось отделение.
— Сомнения естественны, брат, — продолжал взывать к разуму Жальск, — но и только.
— О сомнениях речи уже не идет, — не скрывая удовольствия, сказал Занкатор. — Этот любитель огонька перешел черту. Он предал нашего господина.
«Предал»… Одно слово будто заглушило весь хаос погромов, и даже неспокойный воздух, казалось, замер, услышав его.
— Он такой же изменник, как и жители этого города, — продолжал Ясерон, выступая вперед с ножом наизготовку.
— Что ты делаешь? — спросил Жальск.
— Что должен.
С этими словами Занкатор сорвался с места и врезался в Келлефона, уже вынимавшего из кобуры болт-пистолет.
— Прекратить! — вскрикнул сержант. — Я приказываю!
— Не тебе здесь приказывать. — Дентрофор открыл огонь и сразил Жальска прежде, чем тот успел отреагировать.
Фан выстрелил в ответ, изрешетив нагрудник Месона. Его тело, раздираемое внутри доспеха реактивными болтами, дергалось, как тряпичная кукла, забрызгивая кровью всех вокруг. На самого Андоса ринулся Бардан и выбил болтер у него из рук, одновременно занося для удара боевой нож.
Фан успел увернуться. Раздался скрежет металла по металлу, и клинок оставил длинный шрам на его керамитовой броне.
— Остановитесь! Хватит! — в отчаянии завопил Удермайс, пятясь от сцепившихся братьев.
Он попытался оттащить сначала Бардана, потом Фана, но все как-то неловко, неуверенно, понимая, что вступиться за одну сторону значило обречь другую.
Фортрейдон переводил оружие с одной пары дерущихся Железных Воинов на другую.
Занкатор впечатал Келлефона в стену и принялся бешено колоть его в сочленения брони, стараясь пробить металл и поддоспешник. Огнеметчик же упер ладонь под визор шлема брата, отводя назад его голову. Ситуация сложилась патовая — ни одному не удавалось одолеть другого. Ясерон захрипел от прикладываемых усилий.
Взгляд Фортрейдона метался между противниками. От смрада дыма и крови, что просачивался даже сквозь решетку шлема, у него перехватывало дыхание.
Железные Воины пришли сюда по приказу Пертурабо. Молот Олимпии вновь оправдывал свое имя. Фортрейдон вспомнил время, когда его только призвали в легион. Звон испытательного оборудования, возвещавший, что он достоин… Слезы матери и плач других женщин, чьих сыновей забирали из домов… Взросление без братьев и отца…
Он вспомнил… гордость. Он помнил, как впервые надел силовой доспех и познал честь служить примарху. Помнил, как обрел небывалую силу, как сражался и побеждал тварей из самых темных кошмаров. И это будущее ему подарил Пертурабо.
Внезапная злость толкнула его вперед. Люди вроде Келлефона погубят все это, из-за них человечество останется слабым и расколотым. Фортрейдон поднял болтер и приставил его сбоку к голове Келлефона.
Занкатор разразился жутким хохотом.
— Ты всегда был слаб, Генуе.
Но огнеметчик не сдавался.
— Что с тобой, парень? Разве ты не видишь — это не наш путь!