- Ступай, Измира, - уронил хоробр, сам-то он с жены, вмиг подобравшейся, глаз не спускал. – А ты что же? Величай* нето, коли по уряду так.
Смятение наново взбеленилось в Настасье. Что ж такое?! Ни разу прежде не путалась она в словах молитвы; мысли ее, совсем дурные, от Бога далекие, все об одном были. О муже и руках его, сильных… о взгляде, что нежил ее, ловил дрожь пальцев, тряских и бестолковых, не могущих даже перекреститься, как должно... А Святогор ни глаз, ни мыслей не мог от нее отвесть. Стоит, беззвучно шепчет что-то, взор кротко опускает, а на кончиках золотых волос свет от свечки играет, будто ведовская сила Настасью объяла.
Она и сама не знала, отчего ни звука не слетает с ее губ и зачем она так торопится. Святогор же сам позволил ей молиться… И все же не могла она при нем к Богу обратиться, а уж когда вспомнилось, что она здесь, перед образом, с язычником… Слеза скатилась по щеке, а она и смахивать не стала. Холодом обдало Настасью, который раз заворошились мысли худые о нареченном. А так ведь хорошо, отрадно с ним было… и греховно. «Зря мы с тобой муж и жена, что ли?..» Нет, не муж с женой они…
Скользнула к Святогору на ложе, свернулась и молча от него отворотилась. Лишь бы глаза его лукавые, небесные, дымкой подернутые, не видеть! А он коснулся ее горячей рукой, обхватил тонкий стан и к себе притиснул, сжал, что не вздохнуть… а Настасья тут же и позабыла, как дышать-то надо…
- Лада моя… Узнаю, что с Мишкой или с кем другим милуешься, убью.
Вроде страшное слово молвил, а Настасье оно нежной песней послышалось! Взглянула на него исподволь и прошептала:
- А ежели, как раньше… как чужие будем?
- Не будем. Душу я облегчил, тяжесть с себя скинул. Ладно заживем, Настасьюшка… С лавки не отпущу. Как повенчаемся, так и не отпущу.
- Так… как же? Ты же…
- С малых лет я Перуну всем сердцем служил, под его десницей ходил. Милостив ко мне был Воевода, и дале, верю, не оставит покровительством своим, коли на другого бога взор обращу. Завтра к батюшке пойду, а ты на крестины родню созывай.
Подклет – нижний, цокольный этаж. В доме Святогора там живут холопы.
*Согласно традиции, в день свадьбы муж переносил новоиспеченную жену через порог своего дома.
*На Руси одним из главных критериев красоты был гладкий лоб. Поэтому и носили очелья – чтобы скрыть возможные складки.
Сорочница – однокоренное с «сорочкой», одно из старых названий нижней женской рубахи
*Православная церковь не запрещает, а наоборот, поощряет расположение икон в спальне, в том числе в супружеской. Близость между супругами (венчаными или, в наших реалиях, заключившими официальный брак) не может оскорбить святой образ. Икона Николая Чудотворца – одна из икон, которые принято располагать в спальне.
Уговор – (при обращении к богам) просьба; бога уговаривали помочь
Величать – (при обращении к богам) восхвалять, благодарить
1.7
В последнюю седмицу того лета…
- Дражка! Шило, что ль, у тебя в…
- Тетка Настасья, а Гневушка где? – не мог Драган на месте усидеть, вертелся, норовил вскочить да броситься вон из домка. Скоро уж отваливать, а он и не видал ее…
- Ишь ты! – фыркнула Настасья, от всей души хватая его за топорщащийся рыжий вихор и разворачивая к миске. – Неча тебе рядом с девкой вертеться, – и добавила уж тише. – Она и так никому не надобна, а опосля тебя...
- Мне! Мне надобна!
- Свататься заявишься – тогда и разговор будет, а теперь живо доел и пшел пожитки свои собирать. Чтоб к полудню духу твоего здеся не было!
- Но как же, я ж в Глотовку надолго, а проститься?
- С кем проститься, с Колояром? Так он к тебе не раз привалит. Да и Святогор, прости Господи…
- Тетка Настасья, но Гневушка…
- Ты все еще треплешься?! А ну живо ложку взял, сказала! А то еще брехать вздумаешь, что не кормила тетка тебя! Делать мне, брюхатой, больше нечего, токмо детину здоровенного с ложки кормить!
Примолк Драган. Вздохнул, наново о блесточке своей подумав. В разгар весны она первый раз перед ним сверкнула, и вот уж осень на пороге… А Гневушка так и не заговорила. Галке, кажись, пару слов в день кидает да батьке что-то бормочет. А ни с ним, ни с кем другим не перемолвится. Понимает, а молчит. Думал золотой, что сторожится она всех, чужой себя чувствует, что плохо ей среди них, оттого и поговорить ни с кем не желает. Жалел ее... и ждал, что поверит ему, что первому слово прошепчет, одно-единственное, коротенькое...
Но время шло, а блесточка молчала. Не отворачивалась, сидела вместе с ним и с Галкой, слушала его, даже не хмурилась, когда он, словно невзначай, касался девичьей руки или вороных струящихся прядей, которые она так неохотно в косу собирала... и молчала. До сего дня молчала, когда пришло время ему в Глотовку отъезжать!