Не мог он укатить, так и не услышав от неё ни словечка! Потому и позвал:
- Тетка Настасья! А ежели пацан народится, Драганом назовете?
- Иди ты…! – вспылила Настасья, уж не так споро поворачиваясь, как несколькими месяцами ранее, и привычно замахиваясь, чтоб подзатыльник балаболу отвесить.
А Драган того и ждал.
- Иду, тетка Настасья! Лечу! – вскочил из-за стола, да и припустил вон из домка.
Выпорхнул на крыльцо, искупался в солнечных лучах, сверкнул рыжей челкой и сам неведомо чему рассмеялся.
- Все лучишься, золотой, здрав будь, - послышалось от калитки. – Ить не пройдешь мимо тебя, всюду приметишь. И скачешь, верно бает Колояр, як коник необъезженный. Спешишь нето?
- Спешу, баб Варна. Сим днем в Глотовку отваливаю, с Гневушкой хочу напоследок повидаться.
- Экий бестолковый ты, Дражка, - цокнула языком старая соседушка. – Не на чернушку пришлую глаза пялить надобно, а Галинке подмигивать. Вот уж где невеста так невеста, все при ней: и род, и краса, и деньга. А ты!
- А мне, баб Варна, Гневушка мила. Сыскать б ее…
- Так чего ее искать? Я сама видала, как Святогор малое время назад ее за загривок ухватил и, вона, в баньку уволок, за ним Грунька с розгами шмыгнула. Никак, пороть будет бесстыжую. Ходит тут в портах, ноги напоказ выставляет, космами трясет…
А Драган дальше не слушал, рванул в баню, словно пожар там занялся. Ввалился шумно и сразу же на Святогора налетел, на руке могучей повис.
- Батька! – вопил, как резанный, и дивился, что со двора ни одного крика не расслышал.
Сердце парнишкино зашлось, когда увидел тонкую смуглую спину, трижды кровью расчерченную. Будто не розгой прошлись, а ножом полоснули… А блесточка лежала на лавке тихо, словно спала, лишь на его голос голову повернула.
- Отлезь! – гаркнул на него Святогор, но тот токмо сильнее вцепился в руку, что розгу сжимала.
- За что, батька?!
- Чего орешь? А ну пшел! За дело я ее.
- Какое дело, батька?
- За дурное, - впервые Драган видел батьку таким злым. – Я ей ясно сказывал: увижу, что варит что-то, хоть яд, хоть лекарство, хоть зелье приворотное – руки отобью и шкуру спущу так, что вовек не забудет. Хватило мне дурмана от ее мамки, никому не пожелаю: три года насилу из шатра выползал, ноги у меня почти отнялись. Хорошо хоть домыслил, что к чему, пить перестал. Видят боги, удавил бы змею, кабы не дочка. Токмо ради нее остался, да и думал, что не ждет никто здесь... А теперь, вот, и малая взялась за отравы!
Драган слушал и не верил: ужель блесточка яды варить умеет? А и правда, говорил же дядька Колояр, что у сармат все стрелы да ножи отравленные. А мама Гневушки… неужто зельем батьку при себе держала, хоть и от смерти спасла? А Гневушка такое наварить может, чтоб на ноги не встать?!
- Слово мое было таково: покуда ее родичей-сармат не разыщу и не ушлю ее к своим, чтоб не смела никаких трав в руки брать! Теперь пущай получает!
- Батька! Батька, Гневушка больше не будет! – Драган и не думал его запястье отпускать. – Не надо ее к родичам, батька! Я свататься приеду! И с собой увезу! В Глотовку! Хоть с ядами, хоть без!
- Совсем дурной ты, малой? – нахмурился Святогор и даже руку опустил. – Как жить будете, коли она даже поневу надевать не желает и растрепухой ходит, аки ведьма?!
- Я буду…
Поначалу Драган и не понял, откуда голос. Тихий, хриплый, низкий, надломленный, словно сорванный некогда. И тут ручка, узенькая, но сильная, схватила его за плечо. Обернулся: блесточка рядом с ним встала. Рубахой прикрывается, говорит едва-едва, а сама с него глаз не сводит, странным огнем изнутри полыхающих:
- Я буду… в поневе… и с косой… с ним.
От слов ее, отрывистых, несвязных, Драган чуток ополоумел и полез бы целоваться, кабы не батька.
- С чего бы? – сощурился Святогор, глянул на дочь с подозрением.
- Остаться хочу. И за него хочу.
- Гневушка! – не утерпел все же Драган, схватил ее в охапку и к губам на миг прижался. – Да я… да я все, что хочешь, для тебя! Дождись токмо… Хоть звезду с неба!
- Звезду не надо, - качнула головой Гневана и, отстранясь, все так же странно в глаза ему заглянула. – Дождусь. Воротишься, желание мое выполнишь – за тебя пойду, - а у самой в дымно-серых с просинью очах то ли страсть горит, то ли злость ярится... Не разобрать, одно ясно: пылает душа огнем жарким, в глазах норов блестит шальной, токмо прячется за холодной дымкой.