- Худо, ежели так. Красть – промысел людской. Инако сам Перун велел руне от тебя к другому перейти.
- Оля, - Игорь аж вплотную подступил к ней, за плечи девичьи схватился и сдуру сжал, до синяков, но Велеока и бровью не повела – видела, что не в разуме он, мучается горемычный. – Оля, Христом Богом, Перуном, да хоть чертом рогатым заклинаю, коли в него веруешь, - придет к тебе Ярополк о руне выспрашивать, скажи, что железка это простая, что ни власти, ни воли ему не прибавит. Отведи от него напасть эту! Я ж Игната помню! Не был он добр никогда, ревностью сердце травил, со мной вздорил. Но чтоб в спину мне да через Ксюшу, чтоб батьке смерти желать… Руна сгубила его, обиды взрастила! Душой Игнат был слаб. Я руну вынес, он – нет, а Ярополк… Не желаю я знать, кто породил его и в кого он пошел! Одно мне ведомо: мой сын Ярополк, наш с Ксюшей. За то, что не сумел его от людской молвы укрыть, до сих пор казню себя. Обижен он богами и людьми, а руна, коли на его шее окажется, раны разбередит! Клянись, Оля! Клянись, что не дашь Ярополку руну надеть! Что хошь проси, что хошь делай!
Почудилось Велеоке, что слеза в уголке Игорева глаза блеснула, оттого и прервала речь горькую, отцовскую.
- Не в моей власти супротив Воеводы Небесного идти. Коли на то его воля, висеть руне на шее Ярополка, - выскользнула из его рук мягко, но не отстранилась, ладони широкие, от меча огрубевшие, сжала, не давая духом пасть. - Что смогу, то сделаю, ничего мне от тебя не надо. А ты сердце не рви, без толку. Молись за сына… и за Драгана. Себя не пожалеет, но Ярополка убережет, да и приглядывает за золотым зоркое око, беду отводит, да поискуснее волхва.
- Ты про дядьку его, что ль, про Колояра? Знавал я этого беса, и впрямь то ли колдун, то ли дите Перуново! Мальчишек на обеих руках биться натаскал. Уж не знаю, что ему до нашего залетки, но опекает, как родного.
- Дядька Драгана верно выучил, он руны не возьмет и Ярополку надеть не даст… Ступай домой, боярин, мне одной побыть надобно. Ксения Андревна, чай, заждалась, волновать ее нынче ни к чему.
- А ты уж знаешь, - не удивился Игорь вовсе, токмо улыбнулся светло.
- Радость в твой дом спешит, боярин: полугода не минет, как жена тебя дочкой долгожданной одарит. Здоровенькой, да и сама, без моей помощи сдюжит.
- Оля! Оля, ужели?! Дочка?! – и, не медля ни мгновенья, кинулся назад к Глотовке со счастливой вестью на устах.
- Не все ж тебе пацанов плодить, семерых вам за глаза, - усмехнулась Велеока ему вслед.
Думалось, что зря Игорь тревожится. Как будет, так и будет… А вот ей что делать под взглядом громовержца?! Что надобно от нее Перуну? И к чему, когда Драган последний раз заглядывал, почуяла она, как перстень с его пальца ей прямо в руки запросился?
***
Тем временем у ложка недалече от проселочной дороги
Драган осторожно сжал женскую ладонь и помог выбраться из ложка. Понева – не порты, так легко не выползти, да и женка кузнеца тонкой-звонкой в жизни не была. Не к месту подумалось, что, ежели в обхвате, в груди кузнечиха будет раза в два поболее его, Драгана.
- Спаси тя, залетка, - проворковала пышнотелая баба и окинула жарким взором пригожего парня, но Драган на нее даже не покосился.
Вздохнула кузнечиха без особого сожаления, отряхнулась, оглядела себя и степенно поплыла вдоль дороги, словно не она только что из-под воеводова сынка вылезла. А Драган не знал, куда глаза свои деть: как теперь на Козьму-кузнеца смотреть-то?!
Взгляд сам собой скользнул вниз по спуску и наткнулся на растрепанный темный чуб Ярополка. Не спешил друг подыматься: на земле растянулся, руки за голову закинул да глаза прикрыл блаженно. Улыбается, довольный… не знал бы Драган, что он после всякой мужней бабы так лыбится, уверовал бы, что влюблен Ярополк.
- Чего красу не приласкал-то, братка? И ложок рядом, и сама она еще горячая. Ай, меня стесняешься? Так я б отворотился!
- Зачем, друже?.. Ладно б хотелось, а так-то… Ну брякнул Козьма чего-то сгоряча, а ты…
- Да, я. Он мое имя оплевал, так и я могу от души грязью окатить, - карие глаза, мутной болотной зеленью подернутые, как всегда бывало у Ярополка в минуты глухой злобы, распахнулись и окатили мир вокруг презрением. – Вот будет Козьма еще чего-то вякать о том, что выродок старший боярич, так я припомню, как его баба подо мной стонала, и подумаю, что с такой женкой ему токмо выродки и светят, и сразу на душе радостно станет, даже носа его кривого, везде сующегося, квасить не стану… И вот ты зря нос воротишь. Халява – дело святое!
- Да как же можно… ежели и не любишь, и не хочешь, - не понимал Драган друга, жалел его, хотя и сам не разумел отчего.