- Славно так можно, - осклабился Ярополк. – Это ты у нас все по любви да по прочей чепухе. А мне на кой эта муть сдалась? Баба – она и есть баба, хоть эта, хоть та. Подол задерешь, а там у красавицы все точь-в-точь такое же, как и у замухрышки. И любишь всех баб тоже едино: на траву завалив и рубаху задрав. А ты все за любовь беседы разводишь!
- Я свою блесточку любить буду, одну единственную. И она – тоже меня одного, - процедил сквозь зубы Драган, сжимая крепче правый кулак, но не от ярости, а чтоб яснее чувствовать перстень на пальце: с ним Перунов Цвет, он ему любовь желанную подарит!
- Ой ли, - Ярополк все же поднялся и, толкнув друга в плечо, неспешно зашагал к Глотовке. – С чего бы блесточке твоей такой же блаженной быть, как ты? Откуль ты знаешь, может, покуда ты тут речи хвалебные о ней ведешь, она там в Терешкино с каким-нибудь…
Рванулся Драган за ним, догнал вмиг, схватил за плечо и, резко развернув, со всей силы кулаком в скулу заехал… А Ярополк только усмехнулся.
- Ну слава те Господи, хоть морды бить еще не отучился! А то все о любовях подвываешь да щенячьим восторгом полыхаешь, блесточку свою поминая. Мужик ты али девка сопливая?! Да ладно тебе, глазами-то не ешь, знаешь же, не проймешь меня. Не держи зла, друже, - и, дождавшись, когда Драган поведет плечом, мол, забыли, все ж не утерпел, бросил как бы невзначай. – Не цеплялся бы ты так в перстень свой. Ты ж на него чуток не молишься. А что, спадет Перунов Цвет с твоей руки и все, не видать тебе любви? Вот оно какие чувства у вас с невестой, вестимо крепкие, токмо с оберегом и сдюжат!
2.3
Тем же днем отвалили на дальнюю заимку, где их давно поджидали дружки, охочие до ловов, да еще Радимка-скоморох. Откуль он взялся в этих краях, никто уж не помнил, но привыкли, что белобрысый босой сиротка то в Глотовке веселит воеводово семейство игрой на жалейке*, то в Терешкино честной народ смешит напевами да шутками. Прохвост был Радимка, каких свет не видывал, везде с приятностью устроиться умел, чтоб и кормили, и чарочку наливали, за все трелями звонкими да речами потешными расплачивался.
Ярополк с Драганом заслышали его игру издалека и лицами просветлели, хотя у обоих думы вовсе не радостью полнились… А золотой, разобрав слова скоморошьей песни, так и вовсе встрепенулся, гнедого понукать стал, чтоб поспешал. Подивился Ярополк, но, уши навострив, вмиг смекнул, что к чему.
Ранний солнца луч - да по церковному кресту,
А на площади ставят виселицу,
И весь честной народ бежит уж спозаранку
Поглазеть, как будут вешать красавицу-сарматку,
За то, что кожа Гневаны смугла,
Что танцует у огня в чем мать родила,
Что стройна, как тополь, да сильна, как волчица,
И за то, что никого на белом свете Гневана не боится.
За то, что бегают на берег ручья
На неё поглядеть чужие мужья.
«Брехун голосистый!» - хмыкнул про себя Ярополк, но, вновь выцепив взглядом рыжую макушку, нахмурился. Вот же дурной Драган! Только имя этой чумазой услыхал, уж в стойку встал! И ведь не обделил Бог друга разумом, а тут такая напасть. Не любовь, как у отца с матерью, вовсе нет. Дурь неприкрытая! Откуль любви там взяться? Да друг за три года, должно, забыл уж, как выглядит та сарматка, а ежели не забыл, так она уж точно изменилась! Что Драган знал о ней? Да ничегошеньки! Ни что любит, ни о чем думает. Молчалива она… скорее скрывает что-то! Если б любила, не молчала бы, - так мыслил Ярополк.
Вывели сарматку - ох, хороша!
Мужики стоят - глядят не дыша,
Ой, не толпа вкруг Гневаны кабы,
Разорвали бы сарматку бабы.
Отказалась Гневана крест целовать,
Встала на баклажечку во всю свою стать,
Наказала попу молитв не читать,
Да велела мужику ей рук не вязать.
А как выбили баклажечку да из-под ног,
Дернулась разок... и еще разок...
Вскинулась третий, точно в небо взвилась,
Да тут веревочка и оборвалась...
А бабы в толпе аж взревели навзрыд –
Да вешать по два раза Господь не велит.
«Лучше б повесили,» - Ярополк и сам толком не понимал, отчего так ярится на неведомую невесту друга. Беспокойство зрело в сердце, все чаще на ум приходили слова дядьки Колояра, из года в год прикатывающего в Глотовку на день-два по ранней осени и поздней весне: «Нет у сармат в языке слов честь и мужество. Их сила не в смелости и твердости, а в хитрости и ловкости. Не нападут сарматы, коли не будут уверены, что их больше и что сдюжат. Вылетают они из засады, в сумерках, конные на пеших, луки и дротики вперед мечей в дело идут, не инако. А уж если выбил сармата из седла – победа за тобой, дале враг токмо побежать и может. Но спиной поворотиться к сармату – гибель на свою голову кликать, ибо в затылок стрелу или нож получишь».