— Ладно уж. Ты с матерью покуда о любви своей разговор не заводи, а ежели она сама чего говорить станет, молча слушай, с почтением, как дочери подобает.
— А ежели она…
— А ежели она заговариваться станет, я сам ей язык укорочу. А ты помалкивай и о любви своей токмо с сестрой говори, никому боле не сказывай.
Хотела было поморщиться Галка, но не стала: знала, что отец этого не любит. И так им с Гневушкой столько воли дает, такой дерзости не потерпит. Ладно уж, сказано помалкивать покамест, значит, помалкивать. Вон, Гневушка все молчком в сторонке за всем наблюдает, потому и битой не бывает. И сейчас в углу притаилась, да так, что никто ее за весь разговор и не заметил.
Сарматка легкой тенью шмыгнула от стены и, ухватив Галину за руку, потянула из домка. Хотел Святогор воротить ее… но не стал, а вместо того велел кликнуть старую Измиру.
— Святогорушка, соколик мой, — завела привычную песнь нянечка-старушка, но, приметив тяжелый взгляд хоробра, свою речь оборвала, насторожилась. — Стряслось чегось, мой ясный?
— Стряслось, Измира, ой стряслось, — недобро отвечал Святогор.
— Не пужай старую, соколик, что там?
— А то там, что в моем собственном дому у меня за спиной одна моя дочь другую извести задумала, и ты в том потакаешь.
— Щур меня! Что ж ты брешешь на нянюшку свою, соколик! Да и о дочке невидаль баешь! — всплеснула руками старая холопка, что на поверку, хоть и в годах была преклонных, былой расторопности и хитрости не растеряла.
— За дурака меня держать вздумали! — ухнул кулаком по столу, но то не от гнева, а скорее для порядку. — А то не слыхивал я, как ты с Варной вздыхаешь о том, что Колояр бобылем мыкается, да женке моей подзуживаешь, что Галинке хоть какой жених сгодится!
— Окстись, соколик! И сказал-то как: “хоть какой”! Да такого, как Колояр, днем с огнем не сыщешь, я б за такого свою Груню с легким сердцем отдала! Настасья ж отчего ярится? Оттого, что беден Колояр, аки мышь церковная. Но так то разве беда? Голова при нем, сил и умения в руках хоть отбавляй, такой богатств стяжает немерено, токмо незачем же ему, к кому в дом торопиться, на кого хозяйство оставлять?
— Ты мне зубы-то не заговаривай. Отвечай немедля, чем моя чернявая Галинку опоила?
— Да ведомо чем: отвар целебный, травяной, сама глядела, как заваривает, — вроде бы тихо бормотала Измира, тревожно, но Святогор уж видел, что не выдаст она Гневану, даже если чего и знает, ибо верует всем сердцем, что добро сарматка причинила.
— Мое слово ты слышала: поймаю Гневанку на волшбе — шкуру заживо со спины сдеру и со двора погоню, не погляжу, что кровиночка родная. И тебе не спущу.
— И что же, меня тоже розгой приласкаешь и из дому выпнешь? — подлиная обида зазвенела в старушечьем голосе, на поблекшие глаза слеза навернулась.
— Да что ж я, зверь какой, в самом деле… Я не тебя, я Груньку твою выставлю. Но не на улицу же, как можно? Я ее холопкой боярину Медянину отдам. Мишка сам мне давеча сказывал, что наскучила ему Малашка, хочет, чтоб другая девка ему лавку стелила, а на твою внучку он уж давно поглядывает, — и, не смотря в глаза Измире, добавил весомо. — Не сметь в моем дому шорох разводить! С Колояром сам говорить буду, выспрошу, как он на Галину смотрит, и, ежели ее не попустит, думать буду. А вам — сидеть тише воды, ниже травы!
С теми словами пошел вон из горницы, все так же от няни отворотясь. Совестно было Святогору, что такие слова Измире кинул. Знал же, что никогда Груню Мишке не отдаст, а дорогую сердцу старушку все одно обидел…
— Постой, соколик, — сухая жилистая рука придержала его за запястье, а спустя миг холопка сунула ему в руку нож небольшой… знакомый, к слову, нож! — Накось, раз уж к Колояру пойдешь, ему отдай. Обронил вчерась, под лавкой углядела, да возвернуть не успела, утек он...
3.5
Два десятка лет минуло со дня, как остался Колояр один-одинешенек в своем холостяцком дому, но с тех пор ничегошеньки не изменилось: все тот же скрипучий плетень, кренящийся с солнечной стороны к земле, все те же вековые яблони с тяжелыми, никому не нужными плодами на обвисших ветвях, все те же худые стены и скособоченное крыльцо… Видал этот домок и злато, и ткани дорогие, и камни драгоценные в перстнях, только роскошь эта тут не задержилавась, к чему? Много ли надобно, чтоб жить покойно и безбедно? А вот по чему все здесь истосковалось, так это по женской руке да по уютному теплу… Уж как Святогор честил досужих кумушек за то, что Колояра изо дня в день в болтовне своей сватают, но, увидав темный сиротливый домок и припомнив собственные хоромы, что с недавних пор полнились счастьем и детским смехом, даже он на миг взгрустнул, что нет у друга верного ни жены, ни ребят. Эх, какие пацанята бы у него народились! Бесята смешливые и воины славные, отцу под стать! Да и мысль угрюмая закралась, что во всем вина его, Святогора: не пожелал бы он чужого счастья, не уворовал бы Перунов Цвет, глядишь, и заладилась бы жизнь у Колояра…