— Ты погоди, — резво замотал головой Колояр, словно назойливую муху отгоняя. — Ты мне вот что скажи: замуж хочется — понятно, ярки этому делу завсегда радые… но я твоей красавице на кой сдался?
— Чтоб любил и ублажал! — не удержался Святогор, кинул насмешку в ответ, но опосля продолжал так же хмуро. — Не знаю я, что ей в голову взбрело. Говорит, любит в усмерть. Думал, ты мне поведаешь чего любопытного. Как ты на своей любимой поляне под ивой дремал, а дочка моя в одной сорочнице как раз к речке купаться спустилась, ну, а там уж мужское взыграло…
— Говорю же, последний ум, и тот растерял, — фыркнул Колояр, его перебивая. — Ты за кого меня держишь, друже? Я с Галинкой видался токмо при тебе… было пару раз, видел ее на берегу, но ни на шаг не подходил. Вот сегодня с утреца и видел в последний раз вместе с чумазой твоей. Ты бы поспрашал у чернявой, она всяко больше нас с тобой о причудах сестры знает, да и ярку токмо ярка и поймет. А мужику бабских бредней не разобрать.
— Не знаю я, Колояр, ох не знаю…
Еще малое время у друга побыл Святогор, так ничего из него и не вытянул, разве что уразумел, что Колояр и во снах о женитьбе на Галке не мыслил.
— Слушай, друже… — уже на пороге оборотился к нему хоробр. — А в самом деле… отчего бы не жениться тебе?
— Не по годам мне ярок обхаживать*, — хотел было отшутиться Колояр, но Святогор сей раз решил не отступать.
— А ты не на девке, а на вдовушке какой, ведь права бабка Варна, засматриваются на тебя.
Друг хотел было что-то привычно колкое бросить… но смолчал. Сердце засвербило у Колояра, как не свербило, почитай, два десятка лет, с ранней юности, когда он вздохнуть не мог, на Настасью глядучи. Странное с ним творилось, неладное… Когда же началось? Недавно же совсем, на исходе зимы, будто бы даже после того, как крайний раз в Глотовку отваливал с Драгоном повидаться. Помнится, на одну ночку он на воеводском дворе остался, а Ярополк — здоровый детина, а озорничает, как подлеток несмышленый! — стянул у Драгана с руки Перунов Цвет и с вечера спрятал его в изголовье ложа Колояра. Узналось о том случайно: кошка Ярополка на первой зорьке на грудь Колояру прыгнула, разбудила, он и увидел, как она цапает в зубы знакомый оберег-перстень и удирает. Поворчал на мальчишек шебутных, неумных, да и позабыл… Вернее, хотел позабыть. Но с того дня каждую ночь, стоило сну сомкнуть веки Колояра, виделась ему дева, красоты такой, что аж глаза слепит. Но более, чем красива, незнакомка была странна: и не ярка, и не баба, и не холопка, и не боярышня... словно и не явь ее породила! Богиня! Как есть богиня, сама Лада Пресветлая! Грезилось Колояру, будто она подходит к нему, да так плавно, словно лодочка плывет, будто заглядывает ему в глаза, а в очах у нее сила волховская плещется, завораживает… будто протягивает она ему руку, а на молочно-белой ладошке красуется Перунов Цвет…
Колояр и сам не разумел, а сей час понял: как впервой та богиня ему пригрезилась, так боле ни на одну девку не залюбовался. Раньше мотался он к немой пригожей холопке Малаше, что еще и Мишке Медянину заскучать ночами не давала, а с тех пор о ней и не вспомнил ни разу… а когда Святогор о женитьбе заговорил, муторно так стало. И горько, что не повстречать ему в яви Ладу, а другие… другие Колояру стали все на одно лицо, и ни одна даже рядом не стояла с прекрасной богиней, что дурманом проникла в душу и забрала последнюю тусклую радость жизни — робкую благодарность и наивный восторг в глазах дурочки-Малашки, счастливой лишь от того, что Колояр средь всех ярок ее выбрал, только к ней ходит. Не знала она, что глаз Колояра за нее зацепился только лишь потому, что она была нема и рассказать никому об их встречах не смогла бы, потому радость брала ее сердце… а Колояру теперь даже ее радостью душу не отвести!
Глухая злоба то ли на друга, то ли на себя самого в груди зрела… а может и на Драгана, не сумевшего сохранить при себе Перунов Цвет! Ведь добрался же до него оберег по воле громовержца, отравил его жизнь, покоя лишил!
“Вырву! — порешил Колояр, выпроваживая Святогора из дому и уходя вслед за ним. — С сердцем вырву, если потребуется! Сегодня же к Малаше пойду! Живому — живая баба, а с богиней, може, увижусь, когда в навь ступать буду”.