Так и сидел каурый, голову повесив, и так глубоко призадумался, что и не заметил, как рядом с ним присел сам Ярополк.
— Чего это ты вдаль вылупился? Никак, сходство какое меж солнцем и своей сарматкой усмотрел, — и говорил боярич обыкновенно, словно и не пролегла тень между ними.
— Прости, — невпопад отвечал Драган, понурившись еще более.
— Простить? За что же? За то, что набрехал отцу про меня и Еленку и по твоей милости он у меня со спины семь шкур розгой содрал? Или за то, что мне теперь каждым днем женитьбой грозят? Или за то, что я с твоей легкой руки чуток рассудком не потемнел, когда понять пытался, что мне привиделось, а что — нет?
— За все прости… — и вот как тут в глаза на друга поднять, когда кругом виноват?
— Ты лучше поведай мне, дружок непутевый, за что ты меня так душевно обухом по голове приложил? Неужто из-за перстня разозлился, что я возвращать тебе его не стал? Так пришел бы да и забрал, делов то? Вона, я его тебе сам возвернул.
— Не из-за перстня, — мотнул головой Драган. — Из-за… нее.
— Русалочка моя? — вмиг встрепенулся боярич. — Так ты знаешь ее? Кто она? Откуда? Звать как?
— Незачем тебе знать. Или тебе в Глотовке мужних баб мало, чтоб по ложкам валяться? — голос Драгана вмиг посуровел, но разве Ярополка таким испугаешь?
— Да брось, друже, я ж не для того! Сам помысли, стал бы я ради хоть какой блудливой женки топиться?! А вдруг это судьба моя?!
— В другом месте судьбу свою ищи, — и не думал уступать Драган.
— Вот же уперся! А тебе что что за дело, Дражка? Ты ей не батька, не мамка, не брат, не сват. Видит Бог, не видал бы своими глазами, что русалочка моя беленькая, как снежок первый по зиме, решил бы, что на зазнобу твою чумазую нарвался!
— Забудь. Если мы друзья еще — забудь…
Драган все же решился скосить взгляд на боярича… да так и застыл: зацепился его глаз за блестку, причудливо играющую закатным лучом среди голых ветвей орешника прямо за спиной у Ярополка. Словно звездочка с неба сорвалась… Прищурился, пригляделся: да нет, всего-то подвеска со шнурком на ветке болтается. Но какая! Драган и сам не разумел, почему так уверен, что это та самая безделушка, что просилась ему в руки в ночь побега Лешака и Еленки, когда он все гадал, рассказать Ярополку об их с Шершнем замысле или утаить. Тогда ему наказ Колояра припомнился, вот и бросил… А сейчас сил не было глаза оторвать. Да чего там, тут и не моргнуть! Только смотреть во все глаза, как покачивается, будто на ветру, дивная вещица, а ведь вокруг тишь стояла такая, что ни вода речная не колыхнется, ни травинка не зашелестит… А его блесточка тоже любила, когда навеси на очелье колышутся, позвякивают да веселыми лучиками посверкивают. Так улыбалась, так счастливилась, играясь, что хотелось кинуться к ней, сжать, что было сил, прижать к себе и целовать, целовать, целовать… И эту блесточку тоже хотелось схватить и никому не отдавать...
Совсем мысли спутались у Драгана. Сам себя не помня, потянулся золотой вперед к подвеске… да не взял — Ярополк опередил, прямо перед носом сцапал манящую диковинку!
— Ты гля, Дражка! Это ж руна! Та самая, Перунова, которую батя от меня всю жизнь прятал!
Драгана как водой ледяной окатило. Встряхнул вихрами, сморгнул наваждение… Она! Вот он, знак громовержца, уже сгубивший одну душу, а может и более. Вздрогнул золотой, осознав, что чуть-чуть не натворил. Ведь помнил, каждую минуту помнил, что дядька велел бежать от руны что есть духу, чтоб не то что не тронуть, чтоб не видеть ее, проклятую! А он…