*У сармат женщины участвовали в боях и в охоте наравне с мужчинами, т.е. владели оружием, сами правили лошадью и, следовательно, носили штаны.
*Вождем сарматского племени могла быть и женщина, все решала победа в поединке. Широкое использование отравленных стрел, ножей, дротиков и арканов уравнивало шансы обоих полов. Сходились конные воины; есть мнение, что для победы в поединке было достаточно выбить соперника из седла.
Сестренница – двою/троюродная сестра
1.2
В горницу Мишка сунулся боязливо: а ну как услыхал друг их с Настасьей разговор? Да нет, кажись, спокойно за столом сидит, мед попивает да причмокивает. Зашел чинно, перекрестился на икону, что в красном углу стояла. Святогор на образ глянул, нахмурился. А и верно, не было при Святогоре в дому иконы, да и быть не могло. С Настасьей они не венчались, а обряд справляли*, тогда в Терешкино и церквушки не стояло. И дочку отец-богохульник крестить навряд ли стал бы, кабы при нем родилась. Это Настасья такой порядок завела, все крестилась, поклоны земные клала да в церквушку новехонькую хаживала. Люд Терешкинский, знай, ухмыляется: грехи краса-молодуха замаливает, за каждый раз с мужиком прощения просит, ой напросится…
- Чего у дверей мнешься, друже? Садись нето. В ногах правды нет.
«Так и в мыслях нет,» - хмыкнул про себя Мишка, но рядом со Святогором бухнулся охотно, принял кружку у расторопной холопки. Не утерпел, взглядом спелую девку обласкал да подивился, как это Настасья ее со свету не сжила, справную такую? Та взгляд его приметила и смылась вмиг.
- А ты все девок шугаешь, - беззлобно фыркнул Святогор, ослабляя ворот. – Ну, сказывай, друже.
- Чего сказывать-то?
- Сказывай, как моя тут поживала, на все Терешкино меня ославила али кто-то из мужиков ее под себя еще не подмял? И ты, небось, к ней повадился?
- Да как б я мог, друже?! Да чтоб я! Да женку твою! Да я ни в жизнь!.. Хошь, побожусь?
Врал Мишка с малолетства складно, точно песней соловьиной заливался, любо дорого послушать. И тут хотел уж вскочить и брехать пред иконою начать, но Святогор, улыбнувшись грустно, рукой удержал да больше о том речь не заводил, только обнял дружка, к самому сердцу прижал оглоеда. Скучал ведь…
- Друже, а откуль же девчуша? Ужель и впрямь твоя? Да не молчи ты, окаянный! – осмелел после третьей кружки Мишаня.
- Моя, - сухо отвечал Святогор. – Я ее пред всем народом признал, а ее мамке я жизнью обязан.
- Да как же ж так? Сарматы ж на вас с ребятами налетели, покромсали всех, токмо твоего тела мы не отыскали, да Колояр сам до Терешкино на одной руке дополз.
- Что?! – вскинулся Святогор, да такое волнение во взгляде его полыхнуло, что боярич чуток медом не подавился. – Мишка! Говори сейчас, жив Колояр?!
- Да чего с ним, ярым, станется? Видит Бог, другой издох бы, токмо не этот! Сам до Терешкино дотащился, как брюхо-то по дороге все не вывернул? Ужель не приметил его сей день? С нами ж Колояр был, вражин рубал, аки бес в него вселился, свирепого… Он и обсказал, где полегли вы все, да не успел молвить, от чего – глаза закатилися. Думали, помрет. Так нет, не помер. А про сармат мы уж сами домыслили, стрелы то ихние поломанные на месте видали.
Горечь всколыхнулась в груди бравого воина, к глазам подкатилась, да сдержал он чувства. Правильно Колояр промолчал, и ему не след о былом сказывать.
Не сарматы ратились с ним, ох, не сарматы. Свои же. В спину ударили. Обозлились на Святогора за то, что богатств столько в походах стяжал, что не хуже купца поживает, что слава о могучем хоробре на много верст окрест гремит, что ближником у старого боярина Медянина ходит, что боярич молодой к нему тянется. Зависть задушила бывших товарищей боевых, вот и задумали они исподтишка всем вместе на Святогора навалиться. И лежать бы ему, с глоткой перерезанной, кабы не Колояр…
На полдюжины с лишком годков Колояр был моложе Святогора, но бился славно. Сам Святогор и учил с юных лет. Любил он Колояра, как брата меньшого. Вроде ярый да языкастый, но до чего ж честный, душевный, светлый. Трех сестренок ему батька с мамкой оставили, так он за каждой приданое щедрое давал, от женихов отбоя не было. Девки все перебирали, чтоб и с лица красив, и калита звенела. Хотел Колояр, чтоб любы сестричкам мужья были, а те опосля обряда о нем и не вспоминали боле, хоть бы одна разочек заглянула проведать, как братец поживает, слово ласковое молвила… Так все и роздал за сестрами, сам без гроша в пустом дому остался. И влюбился, голова бедовая! Да в кого же? В первую красавицу Глотовскую, в Настасью – невесту нарядную, из рода богатого. Все о ней говорил, токмо на нее глядел. И в поход собирался со стариком Бекичем, чтоб деньгой разжиться да рухляди* прикупить. А как инако пред очами батюшки Настасьиного стать да о сватовстве речь заводить? В поход тот Святогор с ним не пошел, токмо молча в путь-дорогу провожал. Вздохнул тяжко, вослед Колояру глядучи… а третьего дня сватов к Настасье заслал.