- Все зубы скалишь, языкастый, - светло улыбнулся Святогор.
А и правда, ничуть не переменился за эти годы Колояр, разве что в плечах развернулся да шеей покрепчал – не парень уж давно, мужик зрелый. Кажись, слыхал хоробр вечерком, как бабка Варна с соседкой причитала, что ни в какую «вой ярый» женку в домок свой ветхий, пустой брать не желает, а ведь поглядывают на него, справного, поглядывают… Глядишь, через водимую* и обзавелся бы плешью аль сединой, як мужики семейные в его годах-то. Ан нет, волосом Колояр все так же черен и семьей все так же беден.
- Ладноть, чего притек-то? Раньше, поди, не больно ты тосковал по мне. Сей день кой бес тя боднул?
- Дурень был, - понурил Святогор голову повинную. – Колояр, друже… Простишь ли? За Настасью?
- А на что оно сдалось, прощение мое? Чай, пятнадцать годков без него поживал, не усох.
- Не могу я доле так, совесть мучает, грызет. Неправ я был… Да что неправ?! Как сволочь поступил!
- Как-как ты баешь? Совесть? – Колояр глаза разул, сел рывком, точно ужалил его кто, и заозирался, словно в сумерках что-то вокруг Святогора выискивал. – И с каких пор сей зверь чудной у тя водится? – а у самого искры смешливые в глазах пляшут, чуток не хохочет.
- Вот же язва, - камень с души Святогора свалился, когда уразумел, что не таит обиду Колояр, оттого и сам расцвел, разулыбался веселости друга.
- Дело прошлое, чего ворошить-то? Може, это мне поклониться тебе в пояс надобно. Уж не ведаю, чего у вас с Настасьей не заладилось, но мне такое счастьице даром не сдалось.
- Не ладится с того, что на предательстве да на обмане то «счастье» держится, - повел Святогор речь серьезную. – Повиниться я пришел, Колояр, не токмо невесту у тебя уворовал. Помнишь ли, в юности ранней под княжьей рукой ходили малое время?
- Как не помнить, по сей день бы ходили, кабы Бекич воеводствовать не сел, Глотовку не срубил. Добро с князем было, но к лучшему, что утекли. На заставе-то ратники куда больше нужны, чем у княжьих палат, да и к Терешкино родному ближе. Помню, наперво я откатил, а ты все сомневался, седмицу медлил, а потом меня нагнал.
- А помнишь ли волхва, что на окраине городища жил? Княжну-подлетку* от хвори суровой врачевал, за то светлейший его жаловал. У него еще батька при кузне был. Так вот, в тот день, что я собрался в Глотовку отвалить, притек ко мне волхв и одарил четырьмя оберегами Батюшки-Перуна. Да не простые обереги, а вещицы, отец его отлил искусно. Мне самому волхв отжалел три: ратиборец*, громовик* и руну*, велел, когда детишек наживу, им передать. А еще сказывал не прятать их, на виду носить.
- Ратиборец на наруче* твоем я видал, громовик – на фибуле*… А руны не припомню.
- Не мудрено. Брехать зазря не хочется, токмо, как в Глотовку привалили, пропала подвеска с руной. Я опосля видал ее у Игната, старшого Бекича сынка, он возвернуть отказался, молвил: мое и все тут. Я, голова горячая, может, и не посмотрел бы, что боярич, в драку бы полез, но Игорь, младший Бекичев, остановил. Зарок дал, что своими глазами видел, как Игнат эту руну на дороге нашел. С Игорем я хоть и знался малое время, но лаяться не стал. Мужик он хоть куда, да и воевода хороший на смену старику Бекичу из него вышел. А Игнат... Помнится, сгинул он ровнехонько через год опосля того, как руна с шеи моей спала. Да не к нему речь веду. Четвертый оберег волхв наказал мне для тебя сберечь… Перунов Цвет*. Сказывал, что он любовью тебя одарит, вечной и верной. Что счастье и судьбу завидную через него сыщешь. А я – не отдал. Себе оставил… Решил, а чем я хуже? Как будто мне такого же не хочется! А ты возьми, да и влюбись накрепко, как волхв сулил, в Настасью… Ну, я и подумал – вот оно! Уворовал… И оберег уворовал, и любую. За то Перун воздал сполна… Прости. Я, вот, пришел отдать тебе твое.
В руку Колояру лег перстенек малый, с узором обережным. Чудно сделано, не кругляшом и не подвеской. Чудней токмо наруч-ратиборец Святогоров! Примерил Колояр подарок волховский и еще пуще подивился: будто на его мизинец делали! Поглядел минутку малую… да и снял.
- Дивный перстень, нарядный… Вот, дочери отдашь, пущай ей любовь приманит.
- Э, нет, друже, - сжал кулаки Святогор, не желая принимать волховский дар обратно. – Тебе ссудился перстень, тебе им и владеть.
- Да кудой мне оберег-то этот?! Любовь под старость лет искать? Нужна мне та сердечная хвороба!
- Про старость, друже, не бреши. А что хвороба… так все, что ни найдется, все твое.
- Спаси тя, Святогор, от сердца пожелал! – но уж уразумел, что не возвернет хоробру перстня. – Катись нето домой, грех с души снял. Може, теперича и с женкой сладится, без Цветовой напасти.