Водимая – жена
Подлеток – подросток (девочка- подлетка)
Ратиборец – воинский оберег; дает защиту от ран, травм и несчастных случаев, а также смелость, уверенность в собственных силах и решимость для активных, рискованных мероприятий, связанных с военным делом. Помогает только людям, воюющим за правое дело.
Громовик – оберег Перуна, ориентированный в первую очередь на поддержание физического здоровья. Дает телесную силу, защищает от врагов в бою и от недругов в мирной жизни, бережет от порчи, помогает ярче чувствовать радость жизни.
Руна Перуна – очень сильный оберег Перуна, напрямую связанный с сознанием носителя, с его психикой. Олицетворяет начинание, помогает довести до конца любое трудное дело. Способствует переменам к лучшему, привлекает людей с хорошей энергетикой и трансформирует мировоззрение самого носителя. Развивает лидерские качества, помогает идти вперед и совершенствоваться в различных направлениях. Важно: новые способности и все начинания носителя должны быть направлены на добрые дела, иначе руна разрушит психику своего владельца. Символизирует победу правды над ложью, света над тьмой.
Наруч – широкий браслет, закрепляющий рукава одежды. У Святогора металлический наруч из двух пластин, с вылитой обережной символикой ратиборца.
Фибула – металлическая застежка для одежды, одновременно служащая украшением (похожа на брошь)
Перунов Цвет – оберег Перуна, поддерживающий связь носителя с некими сакральными, сверхъестественными силами и способный менять судьбу. Помогает раскрыть магические способности носителя, дает крепость тела, выносливость, защиту от навеянных волшбой хворей и недугов, мужской слабости, недобрых наговоров, связанных со вредом здоровью или с приворотом.
Перунов Цвет более широко известен как Цветок Папоротника и является символом вечной и верной любви.
1.5
- Стареешь, друже, - пробурчал Колояр, Святогора взглядом провожая, а потом наново на земле растянулся и позвал уж громче. – Вылезай, каурка*. Чай, не буду на карачках впотьмах ползать и из-под куста выуживать.
Сбоку зашуршало, завозилось, запыхтело, а спустя малое время плюхнулось рядышком.
- Как услыхал-то, дядька?! Я ж и не дышал вовсе! – обида в голосе Драгана сквозила, как же, старался, а все зазря.
- Наугад кликнул, - оскалился Колояр, глазом лукавым на парнишку покосившись.
- Ну дядька!
- Чего заладил? Дядька, дядька… Ты сказывай, с чем принесло тебя? За батькой шел?
- Не, с тобой говорить хотел. А тут слышу: батька… Ну, я и легал… Эй, - подзатыльник Драгану достался сильный, душевный. – За что, дядька?!
- Да все за то же! Ты не «легал», а лег, сколь повторять-то можно?!
- Так ты же сам «легаешь» и «седаешь»!
- Ты себя, жеребеныш, со мной не ровняй. Меня, каурка, токмо могила исправит, а тебе до разума расти еще сколько! Неча дрянь всякую без надобности цеплять, жизнь и без того изгваздает. А меня слушать нет охоты, так на батьку посмотри. Припомни-ка, бывало ли, чтоб у Святогора такое-то словечко вырвалось?
Промолчал Драган: и правда, не бывало такого.
- Не буду больше, дядька. Лег я… лег под кустом, притих да слушал.
- Давно ль залег?
- Давненько… Там батька про волхва и обереги вспоминал. Слышь, дядька… А чего с Игнатом, старшим сыном Бекича, сталось? И руна там к чему?
- Рассудком Игнашка потемнел. Вопить стал почем зря, бросаться то на людей, то от них, к стенам жался, таращился в пустоту да выл порой, как зверь, в капкан угодивший. Видел он что-то… То пожар, то бошки звериные заместо человечьих голов, а то и вовсе бесы хороводы вокруг него водили. Седмицы три метался, болезный, да как-то вечерком топор ухватил, да и размозжил сам себе черепушку. А руна… может статься, через нее Игнатка разумом-то ослабел. То дело давнее, не след о том судачить, да все одно ж напоют, ежели тебя к Глотовке понесет… Ай, слушай! Так оно все было: Игнат, старшой, женился на боярышне, роду крепкого, но здоровья отвратного, а все потому, что до деньги был жаден, а за ней приданого давали, как за княжной. Померла горемычная чуток не в первую ночь, истекла. А вслед за Игнаткой хотел венчаться Игорь. На любой. Как же ее?.. Ксения, кажись. Не то чтоб хороша собой была, да разве это более всего важно?
- А что важно, дядька?