Ярость горячей волной ударила в голову Владимира. Он скрипнул зубами и схватился за червлёную рукоять меча. Сорока громко, почти по-человечьи вскрикнула, захлопала крыльями и, сорвавшись с плеча Мечислава, быстро улетела в лес. Старик проводил её взглядом, ни один мускул не дрогнул на его лице. Это отрезвило князя, да ещё воспоминание о промашке со жрецом. «Негоже мне, – подумал, – из-за паршивого старикашки за меч хвататься. Молодые на то есть, а князю негоже…»
Осанка его вновь стала величественной. Заметив, как насторожились охоронцы, князь ухмыльнулся и нарочито громко сказал:
– Пошутил я, Мечислав, а ты, вишь, не испугался…
Скрип колёс и шум отвлекли их внимание. Подошли отставшие от головного отряда повозки, тяжело груженные добычей. Они заняли дальний конец поляны. В одной из повозок, связанные верёвками, сидели женщины, молодые, некоторые совсем девочки. Платья и рубахи на них были изорваны, обнажая ссадины и багровые рубцы от сыромятных кнутов. Один из воинов стал поить их из кувшина, больше проливая, чем попадая в иссушённые жаждой уста.
Очи князя загорелись, он вновь забыл о своём величественном положении и стал похож на кота, наметившего добычу.
– Жёнки и дети поганых, тех, кто креста надеть не захотел. Вот и полегли от рук дружины моей храброй, потому как они разбойники, слову княжескому не подчинились! А сих жён мы пожалели, окрестим, будут грехи за себя и мужей отмаливать… – вполголоса, будто сам себе, сказал Владимир.
Лицо старого волхва потемнело и стало походить на лики святых, изображённых на хоругвях княжеского воинства. Некогда блиставшие золотым шитьём, они закоптились и посуровели в дымных пожарищах, в которых горели дома, кумиры, а часто и сами поганые, бывшие ещё недавно братьями, сёстрами и соплеменниками тех, кто их нынче испепелял.
– Так речёшь, старый, гибнет Русь? – спросил князь, перехватив долгий взгляд волхва. – Это дикарство гибнет, необразованность, варварство. Будет новая Русь, сильная, просвещённая. Так что конец, Мечислав, твоему Перуну. Забудут люди деревянных кумиров, а ваших имён и вовсе никто не узнает, словно и не было вас, волхвов, никогда на земле. Это не меня, а вас поглотит беспросветная ночь забвения. Так что смотри, как твоя идольская Русь кончается, как боги твои, кои защитить себя не могут, заполыхают жарким пламенем. Принесём им последнюю жертву! – Князь рассмеялся короткими плевками язвительного смеха, краем глаза продолжая наблюдать за стариком, желая уловить в нём искры гнева либо ненависти.
– Идолы – не боги, – так же скорбно спокойно ответил Мечислав. – Богов убить невозможно. Вечны Хорс и Перун, Яр, Купало, Лад и Даждьбог. Много раз умирала Русь, но столько же раз возрождалась снова, потому как больше смерти самой она презирала рабство. А теперь, когда Русь огречится, когда отнимете вы у славян их гордость, славу и богов пращурских и поселите рабство в их душах, ослабнет великая Русь, раздробится в междоусобицах и не сможет устоять против полчищ врагов бесчисленных. Нападут они, как саранча, и покроют землю, и заставят славян склонить голову. И долго одно ярмо сменяться другим будет. Так предрекли боги.
Одначе из всякой грязи, из навоза, может быть прекрасный цветок взращён. И сколько бы ни умирала Русь, какой коростой ни покрывалось тело её, всё равно из семян Сварги небесной станут произрастать сыны Перуновы, внуки Даждьбожии, ибо мы дети Света. Будут жечь нас и убивать силы тёмные, но не будет переводу нашему племени, потому как бог наш – это Правда. Из рабства простолюдина угнетённого, из родов княжеских, боярских и царских, из недр самого воинства христианского, из епископов и монахов всегда найдутся люди с честью, чей бог – Правь истинная. И чем дале лихие ветры разметут русичей от земли своей, однако и там, в чужедальних странах, станут рождаться дети Перуновы, хоть и говорить они будут на чужих языках, и ликом с нами не будут схожи. Открыто сие мне богами, и да свершится так! И это всё, что я хотел сказать тебе, княже. А теперь – прощай! Оставайся с делами рук твоих…
Старик повернулся и прямым, чуть припадающим шагом, как будто он скинул тяжесть всех годов, носимых на плечах, направился в сторону своей избушки.
Князь поднялся с колоды. Тотчас к нему подскочили охоронцы:
– Прикажешь схватить его, княже?
Владимир медлил, он всё ещё был под впечатлением разговора, но потом вспомнил, что волхв должен зреть уничтожение своих кумиров.