Внутри себя Тлирангогашт решил, что войну он завершит в Долине Кувшинов, в столичном городе Ссарацастра. И, не колеблясь, принял предложение отца.
Как и ожидалось, оба князя были только рады, когда Ашинатогл формально вынес на их обсуждение решение о передаче командования царевичу. Ведь иначе командование было бы поручено одному из них, и второй был бы ущемлен. А идти на бой под руководством простого генерала князьям гонор не позволил бы. Обсуждение превратилось в восхваление достоинств Тлирангогашта и в последующую пьянку. И армия встретила совместное повеление царя и князей ликованием. Репутация царевича была сейчас высока во всех слоях: и у знати, и у офицеров, и у простых воинов.
Перед отъездом царь сделал Тлирангогашту еще один подарок. Он устроил ужин на двоих, немного выпил, после того позвал одну из своих охранниц, налил ей вина и велел сыграть на лютне. Та, видимо, уже не первый раз делала такое по просьбе царя, и подыграла ему, пока тот спел арию из героической агашской пьесы. После чего царь и охранницы (они незаметно вошли в шатер во время пения; видимо, то, что царь распелся, было признаком прекрасного настроения) со значением посмотрели на Тлирангогашта. Пел царевич за время пребывания в агашском лагере всего раз, но в ситуации, когда это стало знаменито. Тлирангогашт взял лютню и стал петь песни из спектаклей Театра Души. Пел он по-старкски, но и мелодия, и весь словесный орнамент давали возможность почувствовать всем, что это песни про героев, про высокую любовь, долг и героическую смерть. После этого одна из охранниц запела песни на своем языке, их аура была такая же. А царь спел еще пару героических арий. По ходу дела все осушили по нескольку чаш вина. И тут царь спросил охранниц:
— Любите ли вы моего сына?
Они переглянулись, и старшая из них неожиданно серьезно сказала:
— Все мы готовы отдать за него свою жизнь, и были бы рады, если бы он позвал нас на ложе.
— Не будет ли для вас обидой, если я передам вас ему?
— Нет, хозяин! Мы будем рады ему служить.
— Тогда с этой минуты вы охранницы командующего армией и наследника престола, а не царя. Если вы все влюбились в него, опасно вас оставлять на службе у меня. — и царь басовито рассмеялся, показывая, что все случившееся входило в его расчеты и приятно ему.
Принц был ошеломлен. Женщины-охранницы были старше его. Он спросил их о возрасте. Младшей было двадцать три священных года, а старшей тридцать. Заметив некоторую растерянность приемного сына, царь сказал с улыбкой:
— Идти на верную смерть не боялся, а перед женщиной дрожишь!
— Любой мужчина дрожит перед сильной женщиной. Это единственный случай, когда бояться поединка не позорно.
— В этом лагере ты теперь больше не найдешь себе достойных женщин, а без них нельзя. В Ссарацастре тебе придется начать создавать себе гарем из пленниц, но и они ведь не будут достойны тебя. А эти воительницы защитят тебя и от врагов, и от смертной тоски, и от отчаяния. Ведь мужчине не стыдно утешиться в объятиях достойной женщины, когда у него наступает момент отчаяния. А такие дни в жизни каждого бывают. И еще тебе скажу. Предают друзья. Предают жены и дети. Эти женщины никогда не предадут. Но могут убить, если ты совершишь подлость по отношению к ним.
И царь расхохотался, показывая, насколько невероятным кажется ему последнее предположение.
— И еще одну вещь я должен тебе сказать. Ты обязан за время похода довести своих друзей до такой степени преданности тебе, что они должны по одному твоему слову быть готовы убить собственных отцов… Да и меня тоже.
— Отец! Как ты можешь такое говорить?
— Могу именно потому, что знаю, что ты никогда им не прикажешь такое сделать, — и тут царь тяжело вздохнул и добавил: — если только я не сойду с ума. Тех, кто не сможет дойти до такой верности, убивай. Причина для этого всегда найдется. А свободные места заполняй другими по собственному выбору.
Принц вновь призадумался. Задача, которую поставил отец, как теперь ему стало ясно, это минимальная гарантия выживания после того, как Тлирангогашт одержит победу и вернется в "нормальное" общество придворных и интриг. Конечно, интриги, а порой и убийства родичей. случались и в обществе Империи, но здесь законы взаимодействия явно были жестче. Зато тренировка и обучение детей намного мягче. Так всегда: "гуманность" и мягкотелость в одном оборачивается страшными последствиями в другом. И вдруг его поразила мысль: