Береги, врач, сертификат и категорию смолоду. А о чести твоей пусть супруг думает.
— Ты меня поняла? — гавкнул Лангер, дабы убедиться: вся серьёзность создавшегося положения до доктора дошла.
— Поняла, — не слишком охотно, но всё-таки ответила Кассел. — В общих чертах. Ну, хорошо, острых пациентов сейчас нет. К реанимации я их, ясно, близко не подпущу. Но что делать, если кого нового привезут?
— А вот сама и думай, что делать, — мстительно отозвался заведующий, обеими ладонями приглаживая вставшую дыбом гриву. — Но если появятся жалобы, спрошу с тебя. По всей строгости и согласно трудовому законодательству.
Переводя с начальственного языка на общечеловеческий: с официальными выговорами, с занесением в личное дело и прочими прелестями. А три выговора равняются автоматическому увольнению с волчьим билетом. Такого закона как раз и нет. Зато есть негласное правило.
— Если хотите меня уволить, то могу и сама заявление подать, — буркнула Дира.
— Да не уволить я тебя хочу, — ласково, по-отечески глядя на хирурга поверх очков, заверил Лангер, — а научить. Непослушных детей иногда и пороть стоит. А что делать, коли они собственную выгоду не понимают?
— Не слышала, чтоб педагоги рекомендовали топор, — хмыкнула Кассел вставая.
— Топор, не топор, а деваться некуда, — довольно заключил заведующий, пододвигая к себе стопку бумаг. — Руки я тебе выкрутил, в угол загнал, выбора не оставил. Так что исполняй. К тому же это ненадолго. Дней пять — не больше.
— Пять?! — Дира как вставала, так и плюхнулась обратно. — Вы хотите, чтобы эта орда отделение пять дней разносила?
— Во-первых, не я, а главный врач и попечительский совет нашей больницы. Из департамента письмо пришло, чтоб содействовали и всё такое. С намёком, что и в министерстве за этим делом приглядывают. А, во-вторых, не разносить. Работать будут люди, доктор Кассел, ра-бо-тать. Как и вы.
— Нет, — покачала головой врач, ещё никогда не чувствовавшая себя такой несчастной, — я работать как раз не буду.
— Значит, станешь выживать! — грохнул ладонью по столу Лангер, вмиг растеряв всю свою благожелательность. — Дополнительное финансирование с потолка не сваливается. Всё, пошла вон! И чтоб я тебя не видел! А, главное, чтоб я о тебе ничего не слышал!
— Надо будет спросить у Шеллера: ощущение, что ты очень дорогая проститутка должно утешать? — буркнула Кассел себе под нос выходя.
— Знаешь, тот генерал, у которого я раньше работала, любил говаривать: «Трахнуть не трахнули, но отымели знатно!» — сообщила леди Эр, сочувственно глядя на Диру сквозь хищные очёчки.
— Спасибо, утешила! — огрызнулась неблагодарная доктор Кассел.
Секретарша обижаться не стала. Только вздохнула понимающе.
Кто откажется посмотреть, как снимают иллюзион-постановки? Да не каждый эти спектакли и видел-то. Всё-таки развлечение не для бедных. Что нисколько не мешает его популярности. Актёров иллюзиона знают и любят заочно. Точнее, не совсем заочно, а по открыткам, календарям с их портретами, коллекционным карточкам. Порой даже и на конфетной упаковке или спичечной коробке звёздные физиономии можно увидеть. Но это редко. На таких мещанских товарах чаще пресветлые лики девы Луны с лордом Ночью печатают. Боги — это только Боги, а не прелестная Тер Бачет или красавец Эрлан Кор с мужественными усами.
Ещё бы кто рассказал, что мужественного в усах. Но так принято писать в модных журналах, поэтому приходиться верить.
На этих самых небожителей и Кассел бы не отказалась взглянуть. Откуда-нибудь издалека. Но прежде ей пришлось познакомиться с оголтелой толпой совершенных безумцев: каких-то мужиков, больше всего смахивающих на грузчиков. Бледных, доедаемых крайним измождением девиц. Крикливых тёток и романтических, общающихся исключительно матом юношей в шарфах. И весь этот орущий, вопящий, и, кажется, в истериках бьющийся бардак среди гор непонятной аппаратуры, стоек, кронштейнов ламп, верёвок и зонтов.
Кто бы сказал, зачем им зонты понадобились?!
Окончательно деморализовали доктора шестеро магов-техников, вступившие в отделение с поистине императорским величием. Один из них велел Дире подать кофе, назвав её «милочкой». А другой, глянув на Кассел мельком, брезгливо скривился и бормотнул, что, мол, никакой фактуры нет.