— Значит, бывает, — проворчала Дира. Ругаться шёпотом — идиотизм полный, но голос повышать не хотелось. — Да не таращись ты на них, дай попрощаться спокойно. А лучше сделай что-нибудь полезное. Иди, например, Спящую царевну проведай. Там тоже любовь.
— Да какая там любовь! — отмахнулась Хэлс. — Молодо-зелено. Может, если бы она здорова была, то уж разбежались. А вот тут… Завидки берут. А вас?
— Не берут. Каждому своё. А чудеса на то и чудеса, чтобы не каждый день случаться.
— Берут, — констатировала призрак. — Что и не говори, а есть и в вас что-то человечное, — доктор глянула на прозорливицу через плечо. — Ладно-ладно, ушла. Нечего меня глазами палить, всё едино не сгорю. А вы поторопитесь, а то про ваши подвиги вся больница судачит, не нагрянул бы кто.
Кассел только лицо потёрла устало: сохранить в этой богадельне что-то в секрете — мечта абсолютно несбыточная. Но Штейлера она всё равно дёргать не стала. Чудесам мешать нельзя.
Но долго Дире ждать и не пришлось. Старик поцеловал ладонь жены и так же аккуратно, как и брал, положил её руку на постель.
— Ну всё, — шепнул тихо. Не усиливай стены ремпалаты каждый звук — доктор ничего бы и не услышала. — Ты иди. А я догоню скоро.
И откинулся на спинку кресла, глаза прикрыл. Проекция сердца билась ровно, размеренно, как у совершенно спокойного человека.
— Поедемте, господин Штейлер, — негромко предложила Кассел.
— Поедем, — согласно кивнул дед.
Доктор отлипла от стены, берясь за ручки коляски, сердито толкнула дверь. Всё слишком сентиментально, чересчур мелодраматично, не в меру слащаво! Но почему так плакать-то хочется?
Глава девятая. Гарантию на проведённые процедуры может дать только время и патологоанатом
Когда утро начинается с родственников — это не плохо. Это отвратительно. Вот выходишь ты вся такая уставшая на крылечко родного корпуса. Вдыхаешь прохладный ещё воздух, пахнущий вовсе не стерильными тряпками, антисептиками и особым, грозовым запахом проекций, а зеленью и травой мокрой. Умильно смотришь на дворника, вяло шаркающего метлой по брусчатке. В голове пусто и свободно, как в ночном омнибусе.
А тут — бац! — муж. Бывший. Стоит себе у ярко-алой коляски, руки на груди сложил, смотрит, как хорошая хозяйка на заблудившегося таракана. И, главное, припарковался то так, что не заметить его невозможно. Обойти тоже. В такие минуты и умирает в корчах врачебный альтруизм и просыпается глубокая ненависть ко всему миру.
— Нам нужно поговорить, — заявил нежно любимый супруг, по своему обыкновению приветствиями не утруждаясь. — Леди Ван’Кассель сказала, что письма ты даже не вскрывала. Пришлось самому ехать.
Многоуважаемый лорд Ван’Риссель замолчал, выдерживая паузу. Видимо, давая Дире время выразить восторги его самоотверженностью. Не дождался, к сожалению. Кассел вообще ничего не сказала. Да, собственно, сообщить мужу и нечего было. Никаких посланий доктор в глаза не видела. Прислуга давно знала: корреспонденцией, напрямую с работой не связанной, молодая хозяйка не интересуется, а потому и не докучали с письмами. Матери она старательно избегала. Ну а то, что Меркера в такую рань к больнице принесло, искренне считала его личной проблемой.
— Нужно поговорить, — надавил Ван’Риссель, ответа так и не получивший.
Он всегда отличался завидной назойливостью. Хотя сам лорд это качество ошибочно принимал за настойчивость и умение своей цели добиваться.
— Говори, — обречённо согласилась Дира.
Хотела было по привычке руки в карманы сунуть, да вот беда: не снабдили швеи лёгкий плащ карманами. Да и сумочка мешала. За неимением альтернативы, пришлось ручки покрепче стиснуть.
— Я предпочитаю более приятную обстановку, — оповестил Меркер. — Думаю, ты не откажешься от чашки кофе и приличного завтрака.
Ван’Риссель, ничуть не сомневаясь, что супруга пребывает в полном восторге от такого щедрого предложения, отвернулся, открывая дверь коляски. Кассел с интересом наблюдала за мужем, даже шага с крыльца не сделав. Пауза затягивалась.
— Я жду! — напомнил Меркер.
— Жди, — щедро разрешила доктор.
— Насколько я понимаю, от завтрака в моём обществе ты предпочтёшь воздержаться? — догадался Ван’Риссель, которому снова оборачиваться пришлось, да ещё и дверцу закрывать.
Хлопнул лорд ею громко, от души. Злился, наверное. Потому что обычно к дорогим игрушкам он очень трепетно относился.
— Меня всегда восхищала твоя прозорливость, — призналась Дира.
— Так, где мы можем поговорить?