— Дира, я тебя умоляю! Засунь ты свою гордость сейчас…
— Дело не в гордости, — доктор встала. — Мне просто общаться с тобой неприятно. Нет, не надо ничего объяснять, — Кассел подняла ладони, словно защищаясь. — Я всё понимаю. Ты стараешься мне помочь, хочешь как лучше. У тебя такая работа. Но я не могу, честно.
— Что, проснулось классовое презрение? — сыщик усмехнулся криво, зло. — Или это идейное? Негоже якшаться с душителями свободы и имперскими псами? Знаем, проходили.
— У тебя свои комплексы, а у меня свои, — невесть чему кивнула Дира. — На этом и разойдёмся. Разреши, я пройду.
Спорить полицейский не стал, отошёл в сторону. Хотя хирургу дорогу он и так не перегораживал.
Кассел вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. И чуть не столкнулась с младшим Варосом. Радостно улыбающийся блондин едва затормозить успел.
— Доктор Кассел, меня выписывают! — загрохотал на весь коридор, аж эхо от стен пошло. И, кажется, едва удержался, чтобы врача не облапить — счастье из него так и пёрло. — Представляете?! Всё, домой! По этому случаю предлагаю…
— Я очень рада за вас, — Дира попыталась улыбнуться, но сама почувствовала, что вышло не слишком убедительно. — По-моему, вам ещё рановато, но говорят, что дома и стены лечат. И не прыгайте больше ниоткуда.
— Не буду! — сверкая жемчужной, бриллиантовой и ещё только Дева знает какой улыбкой, клятвенно заверила гордость империи. — Поверьте, мне такая дурь теперь и в голову не придёт. Но всё же это дело нужно отпраздновать. Поэтому…
— А вот праздновать вам точно рано.
Она не услышала, а лопатками почувствовала, когда дверь ординаторской открылась. И старший из близнецов выбрал этот же момент, чтобы на лестнице появиться. Никогда Кассел клаустрофобией не страдала. Да и широкий светлый коридор к приступу не располагал. Но хирург на самом деле задыхаться начала. Горло перехватило — ни слова не выдавить.
Врач ничего говорить не стала. Просто погладила бугая по медвежьему предплечью, да и пошла себе. Точнее, побежала почти.
Только на крыльце Дира вспомнила, что вылетела, как была — в халате, поверх хирургической пижамы. И плащ, и сумочка в больнице остались. Если на плащ можно и наплевать — на улице тепло, солнышко припекает — то без кошелька до дому не доберёшься. Но возвращаться всё равно, что по доброй воле на плаху идти.
— Я тебя подвезу, — окликнули откуда-то сбоку, из-за кустов.
Явление бывшего мужа в такое утро могло и окончательно добить. Но когда у супруга собственный экипаж имеется и острый приступ альтруизма случился, то можно ещё немного и пожить. Всё-таки разговор — это не так мучительно, как возвращение в ординаторскую под любопытными, а, главное, откровенно ехидными взглядами.
— Думала, ты теперь от меня шарахаться начнёшь, как от чумной, — проворчала Кассел, поспешно спускаясь и едва не потеряв туфлю.
Обувь-то на ней тоже больничная осталась, для прогулок не слишком подходящая.
— Вот чего я не могу понять, так это почему ты меня такой сволочью считаешь, — Меркер приглашающе открыл дверцу экипажа, придержал ладонью. — Я всегда следовал нашим интересам. И не моя вина, что поступки твоей семьи шли с ними вразрез.
— Вот давай сейчас об этом не будем, — молитвенно руки сложив, попросила Дира. — Если у тебя хватит человеколюбия, просто отвези меня домой, ладно? Или иди сразу в Хаос.
— Хорошо, не буду, — покладистость господина Ван’Рисселя почти пугала. Если б не улыбка. Такая характерная, прочно забытая, но приятная. Казалось, что улыбается он только тебе, и видит только тебя. А ещё милая ямочка на щеке. — Могу даже пообещать: безропотно стану исполнять все твои желания.
— Ты не заболел часом?
Кассел притормозила, не спеша в экипаж забираться. Отступила на шаг.
— Нет, не заболел, — ещё шире разулыбался супруг. — Просто разные времена бывают. Иногда и поспорить можно. Но порой необходимо близкого человека поддержать. А ты мне действительно и близка, и дорога, Дира. Чтобы там между нами не происходило.
— Слишком хорошо, чтобы правдой быть, — пробормотала Кассел.
— Зря сомневаешься, — всё же обаяния Меркеру Близнецы щедро отвесили. И когда он давал себе труд врождённый дар в ход пускать, Ван’Риссель становился по-настоящему неотразимым. Лицо его к вере располагало: открытое, умное, спокойное и уверенное. Истинный мужчина, стена и опора. — Ты забываешь, что я на подковёрных играх собаку съел. И сам топил, и меня топили. И как во всём виноватым делают, тоже представляю прекрасно. Знаю, каково это. Особенно в первый раз. Поэтому просто хочу помочь.