— Укачает там тебя с твоим вагоном, — шутили ребята, — не рад будешь и своему добру.
— Ничего, сдюжим, — бодрился Андрей.
До Тунгуски дорога была сносной — к переправе тянулся старый проселок. Но вот минули хлипкий мост с дощатым настилом, и автобус стало кидать на ухабах.
За окном темень ноябрьской ночи, темно и в автобусе. Свет фар выхватывает из тьмы то настил лежневой дороги, то ухабы, когда дорога выходит на релку.
Андрей пробовал уснуть, чтобы скоротать эту кошмарную ночь. Но стоило ему задремать, как очередной толчок кидал его кверху вместе с чемоданом.
Тошнота подступала к горлу, приступы ее повторялись все чаще, наконец Аниканов не выдержал.
— Его бы надо посадить наперед, — предложил кто-то. — Да он за чемодан боится.
— А-а, ну, тогда пусть хоть наизнанку выворачивается…
К счастью, скоро дорога вошла в сопки, где был хороший, щебенистый грунт, и автобус пошел спокойно. Стали синеть стекла окон — проступал рассвет. Пассажиры дремали, некоторые похрапывали, скорчившись в три погибели на тесном сиденье. Только Андрею было не до сна — больно бил по коленям чемодан. Можно было бы засунуть его под сиденье, но откуда знать, кто едет в автобусе? Чего стоит опытному вору незаметно вырезать бок чемодана — и тогда поминай как звали все добро, которое там хранится, — от сбереженной копченой колбасы до подарков, что он накупил родным и Кланьке.
Утро не принесло облегчения. Хорошие участки дороги по склонам сопок сменялись пойменными марями и лабиринтами проточек с жиденькими мостками через них. Каждый из таких мостков готов был рухнуть, когда его с грохотом проходил автобус.
Это случилось уже под вечер. Автобус спустился по косогору на очередную марь. Вдали, километрах в двух, виднелась насыпь, у ее подножия курились дымы, бегали машины. Дорога была до того разбита, что приходилось удивляться искусству шофера и выносливости старенького кургузого автобуса.
До насыпи оставалось уже с полкилометра, когда автобус въехал на дощатый настил, проложенный через неглубокий, но быстрый ручей. Вдруг — удар, автобус резко накренился вправо, перекосился и замер.
— Что случилось? — зашумели пассажиры, опомнившись от толчка.
— Кажется, доска подломилась, — спокойно ответил утомленный шофер и выскочил на дорогу.
Все умолкли, ожидая вестей. Шофер долго не подавал голоса, потом длинно выругался и заявил, появляясь в дверцах:
— Приехали, товарищи, вылезайте.
— Поломка?
— Что случилось?
— Кардан полетел.
— Сломался?
— Да, у самого дифера.
— Вот тебе и праздники!
— Придется куковать до белых мух, а еще и половины не проехали…
— Хорошо, что хоть рядом с поселком, — отозвался другой голос.
— Как бы это «хорошо» не обернулось плохой изнанкой, — пробурчал Аниканов. Он представил себе, как вышел из автобуса со своим чемоданом, как его окружили воры-рецидивисты, как один грозит ножом, а другой выхватывает чемодан…
Все получилось иначе.
— Значит, сели накрепко? — допытывался Каргополов у шофера.
— Ну так вы же понимаете, что такое кардан? Это вал, понимаете, вал, передающий вращательное движение от мотора на дифер, а потом на ведущие колеса. Вот он-то и сломался у самого подшипника. Машина требует капитального ремонта.
— Как решим, товарищи? — обратился Каргополов к пассажирам.
— А чего же тут решать? — ответил кто-то. — Надо идти к начальству и просить машину до Комсомольска.
— Да, пожалуй, иного выхода нет, — согласился Каргополов. — Пойду я.
Вернулся он незадолго до заката солнца. К вечеру мороз стал крепчать, задул пронизывающий ветер, и все в автобусе изрядно продрогли.
— Утешительного мало, товарищи, — залезая в автобус, объявил Каргополов. — Свободной машины нет. Но ночлег дают.
Навьюченные поклажей, уныло тянулись неудачливые пассажиры по разбитой дороге вслед за Каргополовым.
И вспоминалась Ивану весна 1932 года, когда они вот так же вереницей, с пожитками на плечах шагали на Силинку сплавлять лес. Прошло всего три с половиной года, а как преобразилось все кругом! Нет больше таежной глухомани, медвежьего царства, к жизни вызван огромный район. В конце концов, правильно, что и труд преступников облагораживает землю, включен в общий труд страны. Тяжелые условия, дикость тайги и болота? Но ведь и он, комсомолец Иван Каргополов, начинал свой путь на Дальнем Востоке ничуть не в лучших условиях.
Встретил их немолодой боец с винтовкой и малиновыми петлицами.
— Мне приказано сопроводить вас до помещения, — доложил он Каргополову.
Обогнув угол насыпи, на краю которой в длинный ряд стояли ручные тачки, все увидели три приземистых подслеповатых, но ярко побеленных барака. Их ограждал дощатый, тоже выбеленный забор с нитками колючей проволоки поверху и сторожевыми вышками по четырем углам. Вне ограды одиноко возвышался довольно просторный дом с большими окнами, за ним виднелась конюшня, вереница телег. Было безлюдно. Сопровождающий боец привел их в дом, сказал:
— Будете ночевать все вот в этой комнате. Без разрешения дежурного не выходить.
В комнате хорошо натоплено, но нет никакой обстановки, если не считать двух замызганных топчанов. Один из них предложили Каргополову, другой занял Аниканов по собственной инициативе.
Натрясшись за день в автобусе, все изрядно проголодались и потянулись к котомкам, к чемоданам.
Когда Аниканов вышел, кто-то из строителей сказал:
— Ну и жмот, видать, этот ваш «делегат»! Обратили внимание, как он ел? Ничего даже не выложил из чемодана, все по кусочку доставал. Боялся обнаружить запасы, гад. Взять бы сейчас да спрятать его чемодан.
— А что, братцы, ей-богу, идея! — воскликнул Каргополов. — Я сейчас устрою. Под моим топчаном какой-то брезент лежит, так я его туда.
Под общий смех он крякнул, поднимая аникановский чемодан, доволок его до своего топчана и засунул в темный угол, а сверху набросил брезент.
— А теперь давайте выйдем в коридор, — смеясь, предложил он. — Когда придет Аниканов, скажем, что, мол, убирали заключенные.
Так и сделали.
Увидев в окно Андрея, все разом закурили, загалдели, искоса наблюдая за ним.
Аниканов настороженно спросил:
— А почему это все вышли?
— Да там уборку делали заключенные, — отвечал Каргополов, отворачиваясь, чтобы не рассмеяться.
— Уже сделали?
— Ага.
Андрей торопливо пошел к двери, открыл ее.
— Товарищи, а чемодан мой?.. — Голос его сорвался.
— Что — твой чемодан?
— Где мой чемодан?! — Он повернул бледное лицо к гурьбе попутчиков.
— Мы же не сторожили его… Да и свои вещи оставляли, когда выходили.
— Украли! — крикнул Андрей. — Так и есть, украли! Пойду сейчас заявлю начальнику.
— И не вздумай, — мрачно, вполголоса посоветовали ему, — не заметишь, как тебе сунут нож в бок. Они на этот счет спецы, эти урки…
Не сказав ни слова, Аниканов захлопнул за собой дверь.
Когда все вернулись в комнату, были уже сумерки. Аниканов лежал на топчане в позе покойника и потерянно смотрел в потолок. Время от времени он тяжело вздыхал, морщился, словно от зубной боли.
…Утром всех разбудил радостный возглас Аниканова:
— Братцы, чудеса! Ну, прямо чудеса! Вернули мой чемодан!
— Ну и черт с ним, с твоим чемоданом! — полусонно проворчал Каргополов. — Не мешай людям спать…
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Отряд военизированной охраны под командованием Ставорского бдительно нес службу. Гайдук не пропускал ни одного праздника, чтобы не отметить в приказе высокой дисциплины и образцовой службы отряда и чтобы его командиру не объявить благодарность «с вручением денежной премии». Любил Гайдук свое детище — военизированный отряд, в чести и почете держал его боевого командира!