— Пять… Четыре… Три… Два… Один…
Последовала пауза, ещё две секунды, прежде чем подъёмник с глухим стуком остановился, слегка накренившись, так что вся рота покачнулась. Доспехи загудели, компенсируя движение.
— Двери!
Ортор активировал соединение, и огромный портал со стоном разошёлся, открыв освещённый полосами люменов и вспышками болтов просторный зал, такой же большой, как и тот, который они покинули. Мимо Ранна пронёсся запах смазки, топлива болтов и застарелого пота.
Снаряды начали лязгать о двери и залетать в подъёмник. Взрывы вспыхнули вдоль линии щитов легионеров. За ними Ранн разглядел металлические доспехи и жёлто-белые полосы отделений Железных Воинов, многие из которых повернулись лицом к размытому жёлтому движению, появившемуся на далёкой лестнице. Другие держали оружие, целясь в подъёмники, — Ранн не мог отказать врагу в огневой дисциплине.
— Вперёд! — проревел он, вскинув топор.
Подъёмник наполнился грохотом, когда сто пятьдесят легионеров выскочили из дверей, вскоре к ним присоединилась какофония болтеров и вой плазмы. Из четырёхсот внешних адресных решёток раздался одновременный рёв:
— За Дорна и Императора!
Варанасиийский подход, тридцать пять дней до начала штурма
Трудно было вспомнить, прошло пять или шесть дней с тех пор, как началась метель. По крайней мере, это избавило их от новых воздушных налётов. Офицеры безопасности больше не пытались выстроить всех в одну колонну; просто было слишком много отставших, и они терялись во внезапных снежных вихрях или в невидимых расселинах.
Им пришлось бросить локомотив три дня назад. Железнодорожные пути просто закончились, дойдя до сверкавшего, словно стекло, плазменного кратера. Невозможно было понять, стал ли этот удар преднамеренным или просто был сопутствующим ущербом от продолжавшейся бомбардировки Императорского дворца.
Время от времени Зеноби казалось, что она видит башни среди полускрытых горных вершин, но Менбер заверил её, что это невозможно. Просто очередные горы, сказал он. Сияние защитных экранов по-прежнему плясало за горизонтом, окрашивая снежные бури сине-фиолетовой аурой, мерцая золотом и серебром орбитального обстрела. Грохот был постоянным и прерывался каждые несколько минут пронзительным воем какой–нибудь специальной ракеты или протяжным, раздражающим рёвом плазменного взрыва. То, что они могли услышать что–либо посреди усиливавшегося ветра, свидетельствовало о ярости атаки.
Холод напомнил Зеноби о том, как тётушки впервые привели её на верхние уровни Аддабы. Улей не имел ничего общего с высокими шпилями некоторых других городов, большая его часть простиралась на сто шестьдесят километров, поднимаясь из равнинных отрогов. Несмотря на то, что его самая высокая точка находилась в нескольких километрах над уровнем моря, воздух был горьким.
Ей было всего семь лет, и она заплакала, её лицо болело, мороз продирал руки без перчаток до костей. Она удивлялась, почему тётушки взяли её сюда, но была слишком расстроена, чтобы спросить, думая, что это, возможно, наказание. Она, конечно же, оценила вид, насколько это позволили замёрзшие, прищуренные глаза. И вернувшись она очень полюбила жару кузнечного конвейера, напоминавшую ей, что это её дом.
Теперь она поняла, что они просто хотели показать ей что–то другое. Они ничего не сказали, их лица были обмотаны промасленными тряпками вместо шарфов, но теперь она вспомнила их взгляды, когда они смотрели вдаль через пустоши Африки. Это был урок, что мир разный. Зеноби оглянулась и подумала, как изменился и насколько больше стал её мир. Они пытались показать ей то, что могло бы стать её, земли за стенами дома. Тогда ещё был шанс, что она покинет Аддабу, одна или с караваном, может быть, встретит кого–то, кого полюбит, и поедет к нему домой.
Война положила конец всему этому. Никого не отпускали с конвейера без уважительной причины. Дорн, а через него Император, нуждался в том, чтобы Аддаба трудилась усердно и неустанно, забыв о мечтах о далёких городах и чужих берегах. Она чуть не споткнулась обо что–то. Сначала Зеноби подумал, что это скала, тёмная под тонким слоем снега. Кеттай остановился и толкнул ногой, показав, что это закутанный в шинель труп. Это был не кто–то из Аддабы: кожа выглядела слишком бледной, волосы прямыми и каштановыми, а не вьющимися и чёрными. Он был одет в синюю униформу, длинная чёрная шинель с серебряной тесьмой скрывала большую её часть.
— Похоже, мы… не единственные, кто… пришёл сюда, — сказал Менбер, стуча зубами. Его лицо было почти полностью скрыто воротником, каким–то шарфом и капюшоном. Он спрятал руки подмышками и притопывал ногой.