Природная застенчивость помешала Боре спросить, но он был уверен, что это шефы. Её звали Светлана, его — Серёжа, и приехали они к ним в колхоз. Какие же ещё нужны сведения, чтобы догадаться?
Серёжа шагал молча. Настроение было испорчено. Конечно, он не мог рассчитывать на торжественную встречу с оркестром и цветами, но какая-то встреча всё-таки могла быть. Если бы Светлана не заупрямилась и дала телеграмму, за ними выслали бы машину.
Светлана чувствовала себя превосходно. Ей всё нравилось, всё умиляло и восхищало. Хотя кустарник, росший по канаве вдоль дороги, ничем не отличался от кустарника, какой она видела под Ленинградом, но ей он казался особенным. Трава, цветы, деревья, дома, черепичные крыши на них, и даже небо, были не такие, как в городе. А воздух и сравнивать не стоило! Чистый, прозрачный.
— А ты заметил, Серёжа, что мальчик с грибами был босиком? — спросила она.
— Ну так что?
— Хорошо! Мне тоже захотелось разуться…
— Разувайся! Кто тебе мешает? Кстати, порежешь ногу.
Светлана не хотела обращать внимания на ворчливое настроение своего спутника. Слишком много кругом простора, чтобы придавать значение всяким пустякам. Она чувствовала себя какой-то другой…
— Озеро приличное, — снисходительно заметил Серёжа.
— Замечательное озеро! — сразу отозвалась Светлана. — А воздух-то какой, Серёжа!.. Прямо как чистая ключевая вода!
Дошли до шоссе. Как раз в это время мимо проехала машина, высоко гружённая свежим сеном. Наверху сидело несколько девушек. Вместе с шумом мотора налетела песня и так же быстро унеслась по шоссе.
Светлана с завистью проводила машину глазами. Ей тоже захотелось сидеть на мягком душистом возу и во весь голос петь знакомую песню.
Шоссе пошло круто вверх. Обернувшись назад, Светлана увидела босого мальчика с корзинкой, шагавшего на значительном расстоянии за ними.
— Серёжа, а тот мальчик идёт сзади.
— Ну и пускай идёт. Какое тебе дело?
Но девочка оглянулась и громко спросила:
— Мальчик, мы правильно идём?
— Правильно.
Когда поднялись наверх и увидели развернувшуюся перед ними панораму, то невольно остановились.
Ровные квадраты зелёных и желтеющих полей, окаймлённых тёмной опушкой леса, широкая лента шоссе, скатывающаяся вниз и снова поднимающаяся к маленьким домикам на горизонте, — всё было удивительно красиво.
— Как хорошо!..
— Да! — согласился Серёжа. — Это надо снять!
Боря остановился шагах в десяти и с любопытством наблюдал, как мальчик открыл футляр, выдвинул трубку, что-то покрутил и поднёс маленький аппаратик к лицу.
— Мальчик, а чьи это поля? — спросила Светлана.
— Наши.
— А ты откуда?
— Я из колхоза „Дружный труд“.
— Серёжа, да он, оказывается, из нашего колхоза! Ты знаешь Ваню Рябинина? — спросила она, подходя к нему.
— Знаю.
— Вот хорошо! Значит, мы вместе пойдём. А где сейчас Ваня?
— А он скорей всего на заставе.
— На какой заставе? — с удивлением спросила Светлана.
— На пограничной.
— Странно… А разве здесь близко граница?
— Да не так близко.
— Значит, он уехал?
— Может, и уехал.
— Куда?
— На озеро за рыбой.
Сделав два снимка, Серёжа сложил аппарат и тоже подошёл к мальчику.
— Так ты колхозник? А мы к вам приехали!
— Я знаю.
— Откуда ты знаешь?
— А вы из города шефы.
— Слушай, а как тебя зовут? — спросила Светлана.
— Боря.
— Ты Боря Дюков!
— Он самый.
Девочка обрадовалась.
— Боря Дюков! Плотник! Ну, здравствуй! Вот он какой, Боря Дюков… Серёжа! Он же нам хочет дом построить! Как хорошо, что мы встретились. А почему ты без Лады? Ну, как у вас дела? Колорадского жука не поймал? Как последние черенки? Уже все высадили? — спрашивала Светлана с сияющим лицом и трясла руку мальчика.
Боря растерялся от такого количества вопросов и не знал, на который отвечать. Затем выбрал, по его мнению, самый главный, подумал и сказал:
— Нет. Жука я не поймал.
— Ну, давай знакомиться, — снисходительно сказал Серёжа. — Значит, ты Боря, а меня зовут Серёжа.
— Я знаю.
Пошли рядом.
Собираясь в подшефный колхоз, Серёжа подготовил доклад „О семеноводстве картофеля“ и намеревался его прочитать на общем собрании колхозников. Кроме того, голова его была набита многочисленными проектами и предложениями. Всё это требовало от него солидного поведения, какой-то особенной серьёзности, и он, что называется, „напустил на себя важность“. Говорил мало, и даже не говорил, а „изрекал“.