— За мной!!! — взревел академик.
Вокруг нас все куда-то бежали: кто в зал, кто из зала, кто на сцену, кто наоборот. Мы устремились за Дядей Филом, пытаясь не терять его из виду в этой свистопляске. По пути к нам присоединилась Анна Стефановна.
— Филипп! Ради Бога, что происходит?! — крикнула она.
Дядя Фил не ответил: берёг дыхание.
Мы, как были в концертных костюмах (а девочки в балетных пачках) высадились на минус восьмом этаже и побежали к нашему автобусу. Я бежал позади всех, помогая Тийне, которая прыгала на одной ноге.
Я боялся, что при виде автобуса ей снова станет плохо, но Тийна не сводила глаз с безжизненного тела брата, и по всей видимости готова была бежать за Дядей Филом куда угодно. Когда мы залезли в автобус, она растолкала всех и, пробравшись в заднюю часть салона, упала на колени перед диваном, на который Дядя Фил положил Эстонца.
— Что с ним, Дядя Фил? Мама Аня!.. Ну скажите мне, что случилось?!
Её никто не слушал. Дядя Фил пытался перевести автобус на ручное управление, а Анна Стефановна в слезах склонилась над Каарелом, держа его за руку и пытаясь дозваться. Эстонец лежал неподвижно и, кажется, не дышал…
— Зззаррраза! — в отчаянии воскликнул академик и со всей силы треснул кулаком по пульту.
В автобусе замигали аварийные лампочки, и механический голос произнёс:
— Электронный пульт управления неисправен. Переходите на ручное управление.
— Есть контакт! — мрачно обрадовался Дядя Фил. — А ну, все по местам!
Мотор взревел, Дядя Фил заложил крутой вираж, разворачивая машину. Мы не успели сесть в кресла и попадали друг на друга.
Лавируя между другими автобусами, Дядя Фил бешено крутил руль. Я как-то умудрился сесть, но всё равно мне приходилось крепко держаться за спинку переднего кресла, чтобы не вылететь в проход, или в окно.
Наконец, мы выехали со стоянки и, оказавшись в тоннеле, начали нескончаемо долгий подъем по спирали. Я то и дело зажмуривался: мне казалось, что мы вот-вот врежемся в серую бетонную стену.
Однако, мы никуда не врезались. Открыв в очередной раз глаза, я увидел, что мы мчимся по улице. Нас обступили тёмные громады домов. Редкие огоньки светились в их окнах. На свободе начиналась ночь.
Дядя Фил выехал на широкое шоссе, и те, кто страдал морской болезнью, вздохнули с облегчением. Я решил пойти посмотреть, что там с Эстонцем, но мимо меня пробежала Тийна.
— Дядя Фил! — закричала она. — Каарел пришёл в себя, но ему плохо, а мы не знаем, что делать!
— А кто автобус поведёт, интересно?
— Давайте, я поведу! — сказала Тийна.
— Ты?! Ну и шутки у тебя!
— Я не шучу! Я умею водить автобус! Я всегда ездила рядом с водителем, и он давал мне порулить… Это же просто: руль и две педали! Здесь даже переключателя скоростей нет…
— Филипп! — к Дяде Филу подбежала Анна Стефановна. — Пожалуйста, сделай что-нибудь! Я не могу видеть, как он мучается…
— Ёшкин кот! — выругался Филипп Михайлович. — Давай, девка, садись. Вот это что, знаешь?
— Спидометр…
— Держи под сотню и никуда не сворачивай, поняла?
— Поняла, я только разуюсь… в пуантах неудобно жать на педали…
— А твоя нога?
— Потерпит.
Тийна сбросила балетные туфли и, утерев глаза, решительно уселась за руль. Дядя Фил наблюдал за ней некоторое время, а потом, увидев, что Тийна вполне справляется, пошёл в хвост салона. Я хотел было пойти к Тийне, но решил, что ей сейчас не до меня. Я перевернулся, встал коленями на сиденье и через спинку кресла посмотрел назад.
Я увидел заплаканную Анну Стефановну и спину Дяди Фила. Он набирал в шприц лекарство.
— Потерпи, дорогой, — приговаривал он. — Сейчас станет полегче…
Потом доктор наклонился, и я увидел лицо Каарела. Мы встретились взглядом. Глаза Эстонца были большими и тёмными.
— Сэту не полуверки, — сказал он и, кажется, снова потерял сознание.
Анна Стефановна всхлипнула.
— Что же случилось, Филипп? — спросила она.
Дядя Фил ответил не сразу. Сначала он расстегнул на Эстонце воротник, распустил пояс и распахнул полы его ангельского одеяния; я чуть не вскрикнул, и впился зубами в спинку кресла…
То, что я когда-то принял за свёрнутые крылья, а потом за пузо, оказалось непонятной конструкцией, охватывающей грудь, живот и ноги и вживлённой в хрупкое, как у кузнечика, тело Эстонца.