Каарела погрузили в машину, и она осторожно тронулась по ухабам к воротам лечебницы. С ним поехал Дядя Фил.
Главврач Ольга Васильевна со слезами перецеловала нас, победителей, и велела Анне Стефановне, Наташе и Тийне садиться в коляску. Девушки замёрзли в своих пачках, а Тийна была к тому же босая. Кто-то пожертвовал им два свитера, и Ольга Васильевна велела поскорее везти озябших по домам.
Автобус мы безо всякого сожаления бросили на дороге и пошли к лечебнице большой молчаливой процессией. Когда мы углубились в лес, и фонари шоссе остались далеко за нашими спинами, ребята включили карманные фонарики. Вокруг огней кружились ночные мотыльки, свежий ветер овевал нас влажным дыханием, шумели под звёздами тёмные деревья, а мы шли — торжественно и печально.
У Главного корпуса толпа разбилась на группы; ребята и врачи разошлись по своим корпусам, чтобы доспать остаток ночи. Мы с моими товарищами по палате пошли к нашему дому, спящему под сенью яблоневого сада.
Я хотел сразу лечь в постель, но меня уговорили сначала выпить чаю. Мы расселись за большим столом на кухне, и я начал рассказывать о том, что осталось, так сказать, за кулисами Шоу. В результате, мы засиделись до рассвета.
— Классно, — сказал кто-то, — Эстонца нет, можно отрываться по полной!
— Да… классно… — рассеянно ответил я; мне вдруг расхотелось рассказывать дальше. — Давайте пойдём спать…
Едва я успел положить голову на подушку, как меня уже разбудили. Надо мною стоял Дядя Фил.
— Давай, Илюх, вставай, — приговаривал он. — Нечего разлёживаться…
В окна смотрело раннее утро. Мои товарищи по палате дрыхли без задних ног. А мне пришлось подняться.
— Вот и молодец, — сказал Дядя Фил, — одевайся, жду тебя на кухне.
… Мы сидели за столом вдвоём и пили чай. Доктор Кузнецов выглядел просто ужасно: бледный, осунувшийся, с мешками под глазами. Видимо, он сегодня вообще не ложился.
— Как там… Каарел? — осторожно спросил я, прерывая молчание.
Дядя Фил нахмурился и засопел. Уставившись в чашку красными глазами, он произнёс:
— Держится. Да, кстати, я же к тебе по делу пришёл… В общем, тебе какое-то время придётся побыть здесь за главного. Не оплошаешь?
Я оплошал, да ещё как. Если со старшими я сумел как-то договориться, то младшие ни в грош меня не ставили. Через неделю наш корпус являл собой пример образцово-показательно свинарника. Пол на кухне был хронически заляпан овсянкой, в палатах воняло нестиранными носками, а кухонный комбайн начал зависать, потому что его постоянно пинали, домогаясь картошки-фри.
Дядя Фил и Анна Стефановна пытались мне помочь, но у них самих было по дюжине подопечных, столь же кротких и послушных, как мои. К тому же, Дядя Фил теперь часто дежурил в больничном корпусе.
Впрочем, через некоторое время вольная жизнь бывшим пациентам Эстонца наскучила. Им надоело кидаться колбасой и по ночам мазать спящих зубной пастой. На своём опыте они убедились в том, что, когда всё можно — ничего не хочется. Теперь они день-деньской валялись на незастеленных кроватях, подыхая от скуки.
Я ожидал, что Эстонец со дня на день поправится и вернётся к нам, но он что-то не спешил выздоравливать. И вот, в одно прекрасное утро к нам в корпус явился незнакомый здоровенный дядька.
Мы как раз завтракали, вернее, давились подгорелой кашей, которой нас нынче потчевал сломанный комбайн.
— Здравствуйте! — звучно произнёс незнакомец. — Приятного аппетита!
— Здрасссь, — лениво промямлило несколько голосов. — Пасиб…
Я поднялся со своего места, потому что за спиной незнакомца стояла Тийна.
— Привет! — радостно сказал я. — Давно не виделись… Хорошо, что ты зашла…
Она взглянула на меня потемневшими глазами, и моя улыбка испарилась. Я вспомнил, что два года назад я впервые увидел Тийну Томмсааре именно такой — измученной и заплаканной.
— Это ваш новый доктор, — тихо сказала она, показывая на незнакомца.
Мы остолбенели.
— Я покажу вам вашу комнату, — обратилась она к пришельцу, — и заберу оттуда вещи брата…
— Я помогу! — спохватился я.
Тийна пожала плечами, — мол, как хочешь, — и мы направились к комнате Каарела. Дверь была заперта; Тийна достала из кармана маленький ключик.
— А разве Каарел не вернётся? — спросил я.
И дурак, что спросил, ведь и так всё было ясно. А Тийна заплакала, отворяя дверь.