Я открыл глаза. Оказалось, что мы перпендикулярно пересекли восьмиполосное шоссе и резко встали перед самым носом пассажирского лайнера, едва успевшего затормозить. Надежда велела мне слезать.
— Счастливого пути, — пожелала она, и я на трясущихся ногах безропотно полез в автобус.
В салоне пассажиры громко делились мнениями о нашем с Надеждой психическом здоровье.
— Вы что, из дурдома сбежали?! — заругалась при виде меня одна тётечка.
— Не-а, я не сбежал! — ответил я. — Меня выписали… Как безнадёжного.
Пассажиры ещё больше возмутились и больше не захотели со мной разговаривать, а я ни с того ни сего загрустил и всю дорогу проплакал, отвернувшись к окну.
Глава 19. Встреча и прощание
За два года наш огромный двор мало изменился. Разве что деревья чуть-чуть подросли. Впрочем, они всё равно оставались маленькими и чахлыми. Расти в окружении пятидесятиэтажных домов было делом неблагодарным: сколько ни расти, а до неба не достанешь.
Лифт мягко вознёс меня на мой тридцать первый этаж. Выйдя из лифта, я подошёл к двери квартиры и посмотрел в глазок. Сканер признал меня за своего и впустил без звонка. Я тихо вошёл, запер за собою дверь и огляделся.
Наша квартира никогда не отличалась порядком, но после той школы аккуратности, что преподал нам незабвенный Эстонец, беспорядок показался мне просто вопиющим. В прихожей, к тому же, стояли какие-то чемоданы, баулы и тюки, словно кто-то собирался переезжать. Из гостиной доносились голоса: папин, мамин и ещё чей-то, похоже, официальный.
— Итак, господа Арсеньевы, что заставило вас принять решение о разводе? Господин Арсеньев?
— Моя жена, — заговорил папа, — не может обеспечить мне детей достаточно высокого качества.
— Госпожа Арсеньева?
— Мой муж, — сказала мама, — сломал мне всю жизнь.
— У вас есть общий ребёнок? — спросил официальный голос. — Где он сейчас?
— Он в интернате для не особо одарённых.
— В таком случае, его мнения мы можем не спрашивать. Что ж, причины для развода вполне веские. И я, властью, данной мне законом, объявляю ваш брак недействи…
— Стойте, — крикнул я, влетая в комнату. Теперь я понял, куда меня так торопила Надежда.
Официальное лицо на экране стереовизора удивлённо выпучило глаза.
— Это ещё кто? — спросило оно.
— Я — общий ребёнок, — сказал я. — Я ни в каком не в интернате. Я Признанный! — я вытащил из кармана Сертификат. — Я лидер Шоу Вундеркиндов! — я показал золотую медаль. — Мои родители просто были не в курсе…
Официальное лицо побагровело.
— Ну и шутки у вас, — сказало оно, — идиотские.
Экран погас.
Так началась моя новая жизнь в городе. Первые несколько дней ушло на то, чтобы убедить родителей, в том, что:
а) и Сертификат, и медаль — подлинные, и
б) что я действительно их сын Илья Арсеньев.
Чтобы не быть голословным, я предложил папе с мамой посмотреть последнее Шоу Вундеркиндов и с удовольствием посмотрел его сам. Запись, правда, была сильно отредактирована, и ни Эстонца, ни Дяди Фила, ни госпожи Майер я, к великому сожалению, не увидел.
Кроме того, я сделал ещё два важных дела: поступил в Консерваторию и позвонил старым друзьям.
В Консерваторию меня приняли без экзаменов и почти без вопросов (мне только пришлось ответить, зачем, собственно, Признанному какая-то там Консерватория). Профессор, к которому меня распределили, строгий дедушка, при виде меня сказал:
— Опять вундеркинд?! Хоть бы одного нормального студента прислали!
Потом, послушав мою игру, он с удовлетворением отметил, что на гения я никак не тяну, и впереди у меня много работы, если я хочу стать приличным пианистом.
В тот же день я встретился с друзьями.
Первым к памятнику Чайковскому подошёл художник Миша с этюдником. Следом пришёл Юра; он сказал, что он больше не юрист, а собирается стать программистом. Последним явился бывший поэт Вася, который, «по благословению батюшки» поступил в медицинское училище. Будущий брат милосердия очи держал долу и утверждал, что стихи — это от лукавого.
— Твои-то? — усмехнулся Миша. — Твои-то точно от лукавого!..
Вася вспыхнул и сказал, что его стихов мы не читали и не имеем о них никакого представления.
Мы до темноты гуляли по бульварам и разговаривали. Вернее, говорил в основном я. Когда мой рассказ добрался до моей встречи с Каарелом на лесной дороге, Вася сказал, что волнуется за Эстонца.