Налетел ветер с озера, и Марья вздрогнула: одежда промокла от ночной росы. Звезды и старый месяц смотрелись в зеркало воды. Где-то натужно стонала сова.
- Уже ночь, - удивленно сказала она, крепче прижавшись к Кощею.
Он поднялся, подал ей руку.
- Нам ли с тобой бояться ночи? Пойдем, Марьюшка.
Она была так счастлива, что для тяжких мыслей места просто не оставалось. Видеть Кощея, разговаривать с ним, касаться, будто случайно – все то, что еще недавно приносило такую муку, теперь обернулось радостью, горячей, как летнее солнце. И все это было лишь обещанием того, что ночью, когда домашние заснут, они тайком и порознь выскользнут из дома, встретятся на опушке и до рассвета не разомкнут объятий, наслаждаясь друг другом.
Как же сладко и дурманно было отдавать себя поцелуям и жарким ласкам, сливаясь воедино, как кружилась голова – от запаха трав и цветов, от слов, проникающих в самое сердце, от звездного света в глазах Кощея.
Днем, на людях, они старались держаться равнодушно, но вряд ли кого-то удалось обмануть. Поджимала недовольно губы Рада, вздыхала Любава, кривился от бешенства Княжич. И только отец прятал в бороде улыбку, хотя по лицу порою пробегала тревога.
Но лето промелькнуло взблеском молнии, зарядили осенние дожди, побыть вдвоем удавалось, разве что спрятавшись на сеновале. И все тяжелее становилось на сердце у Марьи, потому что не получалось уже не думать о будущем.
- Ты скажешь ему, Марьюшка? – спросил как-то вечером отец, когда сидела она в своей светелке за прялкой.
- Не знаю, батюшка, - вздохнула она. – Не сказать – обмануть. Сказать… не знаю, как. Да и Марена… все жду, что придет, подскажет, как быть.
Заканчивались работы на полях, подошло время осенних свадеб. Как-то раз, оставшись вдвоем в чулане, Марья с Кощеем раскладывали высушенные травы, и он спросил, взяв ее за руку:
- Пойдешь за меня, Марьюшка? Отец твой говорил, что отдаст, если ты согласишься. Хочу быть с тобой всегда, до самой смерти.
Показалось ей, что сердце остановилось и превратилось в кусок льда. Защипало под веками, но и слезы замерзли.
- Я не знаю, - прошептала, с трудом шевеля губами.
- Любишь ли? – Кощей сдвинул брови.
- Люблю! – забыв об осторожности, она бросилась ему на шею, обвила руками. – Больше жизни люблю. Вот только…
- Марена? Не позволит?
- Я не знаю, - повторила Марья в отчаянии, залившись наконец слезами. – Зову ее, но она молчит, не приходит.
- А если позову я? Ведь все мы можем единожды просить ее о помощи.
- Нет, - Марья с испугом схватила Кощея за руку, не позволяя ему сложить пальцы в тайный знак. – Вдруг случится что-то такое, когда по-настоящему понадобится помощь. Не так, как сейчас. Давай подождем. Ведь я твоя. И всегда буду только твоей.
Сказав это, она сама поверила, что так и будет. До самого скончания веков – он один, другого не надо. Не сможет больше полюбить никого. Сколько даст им судьба, столько и пробудут вместе, чтобы потом могла она все оставшееся бесконечное время вспоминать свою единственную любовь.
Ночью выпал первый снег – на непростылую землю, поэтому ложился белым пухом и тут же таял.
- Мара-Марена, помоги мне, - молила Марья, стоя у окна.
И вдруг залило ее знакомым жарким холодом, от горла до пальцев. Затрещала лучина, роняя искры, потек струями воздух вокруг зыбкого обличья ночной богини.
- Ну здравствуй, Марья-Марена, - побежали по жилам безмолвные слова.
- Скажи, что мне делать?
- Если любишь – люби.
- Я хочу быть его женой, - от волнения перехватило дыхание.
- Разве я запрещаю? – Марье показалось, что губы богини дрогнули в усмешке. – Но захочет ли он быть с тобой вечно?
- Вечно? – не ослышалась ли? – Как это?
- Тот, кого ты полюбишь и назовешь своим мужем, разделит с тобой бремя бессмертия. Но это не значит, что вы всегда будете любить друг друга и останетесь вместе до скончания времен. Даже у смертных любовь проходит. Если разлюбит он, тебе просто будет больно. Если разлюбишь ты – он начнет стареть, проживет обычный человеческий век и умрет. Твоя любовь – его бессмертие. Но другому ты дать вечность уже не сможешь. Даже если полюбишь.