— Он был насильником и убийцей. Любой английский суд повесил бы его, будь у него такая возможность. Я только что избавила всех от кучи забот.
К Кингсли вернулся голос.
— Английский суд, возможно, повесил бы его, Китти, но сначала бы провели расследование.
— Идет война. Мы только что провели заседание суда и услышали его признания, и ему выпала чертовски более легкая судьба, чем большинству здешних бедолаг.
— Когда я попросил тебя идти за нами и держать его под прицелом…
— Слушай, я не хотела его убивать, но когда я услышала его признание в убийстве и увидела, что он выхватил пистолет, или чуть не выхватил, я, если честно, подумала: а почему нет? Он изнасиловал меня, тебе понятно? И более того, совершенно отвратительным и противоестественным способом, если только одно изнасилование может считаться более противоестественным, чем другое, в чем я не уверена. Ясно одно: капитан Шеннон был очень, очень плохим человеком.
— Да, — тихо признал Кингсли, — я это знаю.
— Из всех смертей, которые случились сегодня во Франции, это лучшая смерть. Единственная правильная смерть.
— Да. Полагаю, это так.
— То есть ты одобряешь мой поступок?
— Нет… Не одобряю.
— Ну, тогда это просто глупо, черт возьми. Хотя, если вспомнить слова Шеннона, ты, кажется, вообще немного запутался в своих убеждениях.
Сестра Муррей шагнула к трупу.
— Пойду за мотоциклом, — сказала она.
— Зачем?
— Потому что я не могу тащить этого ублюдка до самого Ипра. Я заверну его в одеяло, перекину через заднее сиденье, поеду и выкину его в воронку.
Кингсли тоже подошел к трупу, наклонился и достал из кобуры Шеннона пистолет и положил его в карман вместе с его документами.
— Думаю, это слишком рискованно. Труп на заднем сиденье мотоцикла так далеко от места боев может вызвать подозрения. Через двадцать минут стемнеет, мы положим его в штабную машину.
— Ты мне поможешь?
— Да, помогу. Правосудие должно восторжествовать.
Затем, под покровом ночи, Кингсли и Муррей загрузили тело Шеннона в багажник штабной машины и отвезли его как можно ближе к линии фронта. После этого Кингсли закинул тело на плечо и понес его но дощатому настилу. Вскоре он увидел перевязочный пункт. Сюда нескончаемым потоком шли раненые, многих подносили на носилках, и никто не обратил внимания на то, что Кингсли пришел с противоположной стороны. Он рассчитал верно: человек, несущий раненого товарища, не вызывал никаких вопросов в темноте и суматохе масштабного наступления. Той жестокой осенью мертвое тело никого во Фландрии не удивило бы.
Кингсли подошел к большой палатке, где санитар медицинской службы производил первичный осмотр раненых, умирающих и мертвых. Кингсли положил тело на землю, и офицер взглянул на него.
— Извините, сэр, но он мертв. Мы ничего не можем для него сделать.
Кингсли пожал плечами. Санитар подозвал проходящего мимо носильщика и кивнул в их сторону. Носильщик подобрал труп Шеннона и положил на большой, запряженный лошадьми лафет, где лежали по меньшей мере двадцать других обезображенных, безжизненных тел. Кингсли немного понаблюдал, что будет дальше. Санитар уже осматривал другого изуродованного, окровавленного человека, а носильщик отправился за следующим. Кингсли отвернулся, оставив капитана Шеннона среди многих других неопознанных жертв Третьей битвы при Ипре.
Он вернулся к машине, где его ждала сестра Муррей.
— Просто из любопытства, — спросила она, когда они ехали обратно, — если бы я его не пристрелила, что ты собирался с ним сделать?
— Я собирался держать его в Армантьере, пока не составил бы рапорт его начальству.
— И что, по-твоему, случилось бы потом?
— Думаю, трибунал осудил и расстрелял бы его.
— Ты и правда так думаешь? Что его расстреляли бы за выполнение приказа? Думаю, они потихоньку пристрелили бы тебя.
— Я не верю, что Шеннону приказали убить Аберкромби. Я думаю, он действовал по собственной инициативе.
— Ха!
— Я так думаю.
— Ха! — повторила сестра Муррей.
Некоторое время они ехали молча.
— Значит, тебя зовут Кингсли, да? Не Марло? — спросила Муррей.
— Да.
— И ты не военный полицейский?
— Нет.
— Был такой детектив по фамилии Кингсли, верно? Очень известный, но он сел в тюрьму и погиб.
— Да. Ты права, он погиб.
Они снова помолчали.
— Это странное дело, — наконец сказала сестра Муррей.