Итак, его похитители принадлежали к высшему классу английского общества.
Что он еще сможет выяснить? Ладонь Кингсли лежала на ноге одного из говорящих. Кингсли пытался понять, из какого материала сделаны его брюки. Тыльная сторона ладони недостаточно чувствительна, особенно если опасаешься ею двигать, но Кингсли показалось, что материя толстая и грубая. У таких, как эти двое, брюки обычно пошиты из другого материала. Если только, разумеется, это не полевая форма… И они говорили о том, чтобы доставить его на фронт.
Неужели его похитили военные? Такая мысль казалась невероятной.
— Вы полагаете, он будет сотрудничать? — спросил мужчина постарше.
— Полагаю, да, — ответил Шеннон. — В конце концов, что еще ему остается? Он уже мертв, по крайней мере, так все думают. Ничто не мешает нам прикончить его по-настоящему, так сказать, постфактум.
Кингсли попытался разобраться в том, что услышал. Эти высокомерные, надменные люди хотят, чтобы он для них что-то сделал. Им удалось вытащить его из тюрьмы, якобы убив его, и теперь они вальяжно рассуждают о том, чтобы действительно убить его, если он откажется сотрудничать.
— Полагаю, инспектор Кингсли прикинет свои шансы, применит свою знаменитую логику, добавит каплю отчаянного безрассудства, за которое его так все хвалят, и примет наши доводы. Что скажете, инспектор? Я прав?
Это было неожиданно, но Кингсли сумел не вздрогнуть. Это проверка? Или Шеннон знает, что он пришел в себя?
— Инспектор, я прислушивался к вашему дыханию. Я следил за ним до того, как вы пришли в себя, и продолжаю следить. Я спросил, сможете ли вы принять наши доводы.
Кингсли попытался открыть глаза, но понял, что они чем-то замотаны. Сначала он испугался, что после ранения в голову у него повредилось зрение. Но по ощущениям все было нормально. Видимо, ему просто завязали глаза.
— Я понятия не имею, каковы ваши доводы, — прошептал он. — Но если именно вы выстрелили мне в голову, а я не умер, о чем я сейчас очень сожалею, то вы определенно не в себе. Поэтому нет, сэр, я сомневаюсь, что приму ваши доводы.
— Какая жалость. Кстати, та пуля была резиновая. К тому же я лично ее сделал и проверял на уличных собаках. Трех пристрелил, прежде чем подобрал нужную резину. Мне надо было, чтобы она вас вырубила, разорвала кожу, чтобы свидетели поверили в вашу смерть, но чтобы на следующий день вы уже были готовы к бою. Сработало отлично, хоть хвастаться и не люблю. Вы рухнули как мешок с углем, охранники все видели, а мерзкий старый алкаш объявил вас мертвым с моих слов, и вот результат. Мертвец с ужасной головной болью.
— Зачем все это?
— Вы нам нужны.
— Зачем именно?
— Придет время, узнаете.
— Все думают, что я умер?
— Мой дорогой, а зачем, по-вашему, нам было придумывать такой изощренный план? Разумеется, все думают, что вы умерли. Застрелены при попытке к бегству.
— А побег — ваших рук дело?
— Ну надо же, дошло.
Стало ясно, почему он так легко прошел через всю тюрьму.
— Вы СРС? Секретная разведывательная служба?
— Помилуйте, старина, мы не должны говорить о таких вещах..
— Вы люди Келла или Камминга? — настойчиво спросил Кингсли, и раздражающая невозмутимость Шеннона впервые дала трещину.
— Должен сказать, инспектор, вы очень хорошо осведомлены.
— Да нет, что вы. Ваша секретная служба на самом деле не такая уж секретная. Слишком много слухов гуляет по пабам и клубам около Уайтхолла.
— Ну, хорошо, Камминга, — признал Шеннон, и Кингсли понял, что имеет дело с внешней разведкой. Это еще сильнее все запутало. Он полагал, что его услуги могут понадобиться внутренней контрразведке. В конце концов, он полицейский, а не солдат.
— Тогда вы провернули это дело впустую, мистер Шеннон, — сказал Кингсли, — потому что я не буду принимать участие в этой войне. Ни в каком качестве.
— Что ж. Поживем — увидим, ладно? Может, обсудим это завтра, когда вам станет получше?
— Я не стану участвовать в вашей войне.
— А вас никто об этом и не просит. Не нужно в ней участвовать, нужно просто побыть на ней несколько дней.
— Моя жена думает, что я умер?
— Разумеется. Ей мы сообщили в первую очередь. Для этого ведь существует определенный протокол. Мы соблюдаем приличия, старина.