Шеннон положил сигарету в пепельницу и заглянул Кингсли прямо в глаза. Конечно, Кингсли все понимал. Он знал, что, инсценировав его гибель, СРС едва ли могла допустить его возвращение к жизни.
Кингсли погладил бороду. Никогда в жизни он не хотел отрастить усы или бороду, даже во времена Эдуарда VII, когда среди полицейских это было модно.
— Я останусь никем. По крайней мере, до тех пор, пока не узнаю, что меня ожидает.
— Умница.
Шеннон попросил счет, оставил невероятно щедрые чаевые — за счет налогоплательщиков — и напомнил Виолетте об обещанном свидании. Затем они с Кингсли вышли из гостиницы, и, когда они уже собирались расстаться, Шеннон предупредил его в последний раз:
— Не забудьте, инспектор, ваше внезапное появление среди живых людей все ужасно запутает. Если вы намеренно или случайно себя выдадите, я вас убью, просто-напросто убью.
— Я уже дал вам слово. В угрозах нет необходимости.
— Да, но я считаю, что и вреда от них нет. Короче, не будем больше об этом, ладно? А теперь я выдам вам один фунт на дорогу и ночевку в Лондоне. Вам придется за него расписаться.
Шеннон достал расходный ордер министерства иностранных дел, и листок затрепетал на морском ветру.
— Как мне расписаться? Мое единственное имя принадлежит мертвецу.
— Верно замечено. Знаете, я об этом не подумал, а ведь я тайный агент! Ну я и кретин, верно? Мы собирались придумать вам новое имя завтра. Кто ваш любимый автор?
— Шекспир.
— Слишком броско. Как насчет Марло?
— Подойдет.
Кингсли расписался как Кристофер Марло и взял фунт.
— Вы ведь знаете, что Кристофер Марло был шпионом? — спросил Шеннон на прощанье.
— Он был еще и поэтом, — ответил Кингсли, — а я не шпион и не поэт.
— Я же говорил, в наши дни все до единого поэты.
27
Свободный день
Проверив расписание поездов до Лондона, Кингсли для начала узнал, как добраться до библиотеки. Было чудесно снова стать хозяином себе и прогуляться по тихим улицам английского порта. Конечно, он по-прежнему переживал о семье, которой сообщили, что он погиб, но все же был рад хоть немного отдохнуть от дьявольской чехарды, в которую в последнее время превратилась его жизнь.
Он нашел библиотеку, старый особняк, памятник викторианской жажды к общественному образованию, и вошел в ее безмолвный зал. Людей было очень много: все сидели в благоговейной тишине, согнувшись над книгами или свежими газетами, прицепленными к длинным деревянным палкам. Кингсли удивился количеству посетителей и решил, что, возможно, среди нынешнего ужаса и безумия люди ищут успокоение в мудрости прошлого. Разумеется, он увидел много черных вуалей и траурных повязок на рукавах. Кингсли был особенно тронут и опечален, когда увидел такие же повязки у детей не старше восьми или девяти лет, которые тоже молча сидели и читали. Одна девочка читала «Веселые приключения Бруинов» — популярный комикс о пансионе для животных, который должен был рассмешить ее или хотя бы вызвать улыбку, но, проходя мимо нее, инспектор увидел, что она плачет. Мать девочки сидела рядом, тоже на детском стуле. К ее изношенному платью была пришита черная креповая лента, а на коленях лежал журнал, но она его не читала; она смотрела перед собой, нежно гладя девочку по голове. Кингсли подумал, носит ли Агнес черное, и что она сказала Джорджу, и сказала ли что-нибудь вообще.
Он нашел пустой стол и присел. Он собирался написать письмо Агнес, которое попросил бы передать ей в случае своей смерти. Но, как ни старался, ничего не мог придумать. Он понятия не имел, что с ним станет, и поэтому не мог объяснить ей, почему ее так жестоко обманули. А что до прошлых событий — все, что можно было сказать, уже было сказано. Она выключила его из своей жизни раз и навсегда. Даже не пошла на его похороны.
Кингсли задумался о печальной гибели виконта Аберкромби. Правительство хотело, чтобы он расследовал его смерть. Именно его смерть хотя бы на некоторое время продлила жизнь Кингсли.
Он начал искать заметки о смерти Аберкромби в газетах. Экземпляры центральных газет хранились в библиотеке не больше двух дней, но были все прошлые выпуски местного журнала. Там сообщались весьма приблизительные подробности гибели героя — говорилось, что Аберкромби погиб в бою:
С величайшим прискорбием мы вынуждены сообщить о гибели виконта Алана Аберкромби, двадцатипятилетнего кавалера ордена «За боевые заслуги», единственного сына графа Аберкромби, парламентского организатора тори в палате лордов. Благодаря боевым заслугам и знаменитым патриотическим стихам виконт превзошел славой своего выдающегося отца. Еще в Оксфорде он написал цикл стихов «Тропинка и деревня», получивший очень высокие отзывы. Самую известную его часть, «Крикет на траве и чай», сравнивали со знаменитым «Грантчестером» Брука, воскрешающим в памяти Англию, за которую мы все сражаемся. Аберкромби добровольно поступил на военную службу в 1915 году (приступ плеврита не позволил ему сражаться в первый год войны) и впервые участвовал в военных действиях у Лос, где повел своих людей в героическое наступление под пулеметным огнем немцев. Годом позже, когда ему уже было присвоено звание капитана, за битву на Сомме он получил орден «За боевые заслуги». Он был награжден за спасение раненого товарища из-под обстрела. Виконт Аберкромби опубликовал два сборника патриотических стихов, которые служили огромным утешением и для военных, и для гражданских лиц и зачитывались на многих концертах для призывников. Но прежде всего он запомнился своим стихотворением «Да здравствует Англия», навеянным «Солдатом» Руперта Брука. «Да здравствует Англия» было положено на музыку мистера Айвора Новелло и по популярности не уступало знаменитому «Храните домашнее тепло» Новелло. Капитан Аберкромби погиб в бою, он умер, как жил, героем. Мы приводим здесь широко известное произведение Аберкромби: