И вдруг раздался вопль.
Кингсли от неожиданности чуть не выпрыгнул наружу. Один из молчавших солдат вдруг разбушевался: он орал не переставая, громко выкрикивал бессвязные команды, царапал себе лицо ногтями, а затем повалился на пол грузовика и начал биться в ногах своих бесстрастных товарищей. Припадок быстро закончился, и солдат затих на полу. Остаток этой невероятно неприятной поездки прошел без происшествий.
Прибыв на место, Кингсли с непередаваемым облегчением вылез из грузовика. Восемнадцать часов в вагоне для лошадей казались гораздо приятнее часа, проведенного с этими потерянными душами, и он решил, что в конце своего расследования в ЦЕНДе, когда придет время возвращаться на вокзал, он либо сядет в кабину рядом с водителем, либо пойдет пешком.
— Я предупреждал: они не очень-то общительные, — заметил санитар, высадив Кингсли у входа в замок.
Это было великолепное здание, первый красивый дом, который Кингсли увидел во Франции, да и вообще первый французский дом. Даже Булонь, насколько он видел из поезда, была скорее продолжением Британии, нежели французским городом; гостиницы там были с английскими названиями, на вывесках предлагали жареную рыбу с картошкой и индийским элем. Поэтому только теперь Кингсли почувствовал, что действительно находится во Франции, и мысли его неизменно вернулись к Агнес, которая любила Францию, или, по крайней мере, обожала Париж. А точнее, она обожала магазины и кафе в Париже и, разумеется, Эйфелеву башню. Она вообще-то любила художественные галереи, могла вытерпеть Сакре-Кер, но считала собор Парижской Богоматери самым мрачным местом на земле и отказалась подниматься на башни, заявив, что у нее нет желания оказаться в компании горгулий. Кингсли улыбнулся, вспомнив их совместные поездки в этот красивейший на свете город и то, как они каждый день ссорились за завтраком, строя планы на день. Она выступала за магазины и кафе, он — за искусство и историю. Он ужасно скучал по ней.
Кингсли огляделся. На площадке перед замком шли две игры в футбол, а сержант-инструктор по строевой подготовке проводил физкультурные занятия. Также здесь играли в большой теннис и крокет, а у превосходного лимузина «рено» и под ним шел урок автомеханики. Несмотря на разнообразие деятельности, во всем этом было что-то странное и неспокойное, словно все участники, или, по крайней мере, большинство из них, просто изображали интерес, ожидая чего-то другого, известного только им. Кингсли наблюдал, как один парень в полосатой рубашке и мешковатых штанах передавал мяч так же одетому товарищу по команде: хотя пас был хороший (хоть и медленный), второй игрок не предпринял ни малейшей попытки принять его, и мяч покатился дальше.
— Не слишком увлекательное зрелище, не так ли, капитан? — произнес у него за спиной женский голос. — Но ведь даже самые лучшие игроки немного охладели бы к игре, проведи они перед этим годик-другой в аду.
Кингсли обернулся и увидел перед собой девушку лет двадцати в форме медсестры Королевской медицинской службы.
— Муррей. Медсестра Муррей, — сказала она, протягивая руку, словно сомневаясь, пожмет ли ее Кингсли. — А вы, полагаю, капитан Марло?
— Он самый.
— Нас предупредили о вашем приезде. Вы здесь, чтобы поговорить со мной о капитане Аберкромби, известном герое, который вроде погиб в бою, а вроде нет, и о рядовом Хопкинсе, который вроде его убил, но тоже не точно. Я права, капитан?
— Вы правы. Как я понимаю, они были вашими пациентами?
Росту она была невысокого, но с гордой осанкой. Малый рост компенсировала энергия, которая исходила от нее даже, казалось бы, в относительно спокойных обстоятельствах. На ней была опрятная форма, но шапочку она не носила, что, строго говоря, было против правил. У нее была модная короткая стрижка с челкой. Она носила очки в черепаховой оправе и совершенно не красилась. Она была похожа на хорошенькую школьницу — и отличницу, и спортсменку, вполне могла бы быть старостой в каком-нибудь приморском пансионе. Такие девушки в январе с утра купаются в море, а потом мчатся на урок латыни.