В семье Антона любили и оберегали Костика, ему часто разрешали оставаться на ночь. Его ласково звали Костик, помня о его детской беде. Пройдет всего три года, и эта дружба обернется бесконечным кошмаром, употреблением, раскаянием, новыми дозами.
Антон смотрит на Костика. Он всё понимает. И Костик понимает. От того сутулится сильнее. Ему бы сбежать сейчас от стыда, да проклятая тяга вертит-крутит, заставляя до последнего унижаться ради денег. Антон всё это проходил. Вместе проходили. И тошно от этого и бессилие двинуться с места не дает. Молчание затягивается. Костик тоже не двигается, смотрит под ноги.
Снизу слышатся шаги. У обоих как будто отлегло.
— Чего стоишь, ключи что ль забыл? — дед смотрит на Антона, неспешно поднимаясь по лестнице.
— Дед! Привет! Да нет, вот встретился тут… А ты чего? — Антон готов деда расцеловать, вовремя он пришел.
— В магазин ходил. Папиросы кончились. Чего тут-то отираетесь, если ключи есть?
Костик едва слышно произносит «здрасьте» и отворачивается, как будто смотрит в окно.
— А чего, друг-то твой не зашел? — дед неспешно стягивал ботинки, присев на обувницу.
— Костик? Да нет, он не зайдет. Он из тех, давних.
Дед покосился на Антона:
— Из дурных твоих что ли?
— Ну да, из… из употребляющих, — опять это чувство вины, стыда.
— И чего вам неймется… Молодые мужики. Ты-то хоть уже не балуешься? — дед кряхтя поднялся, стянул куртку. Антон стоял, как будто провинившийся школьник.
— Дед, я ж тебе говорил. Я уже семь лет как чистый. Иначе я бы сейчас не работал, а вон… как Костик. Да деньги бы у тебя таскал.
— Я б тебе потаскал! Деловой, — дед направился в ванную. — А он чего? Курит дрянь эту?
— Колется, — тихо выговорил Антон. — Да, думаю, да.
Антон стоял в смятении. Так бывало всегда, когда он видел бывших друзей, когда замечал на вокзалах эти трясущиеся руки, маниакальные взгляды. Потом долго еще не отпускало.
Дед вышел из ванной:
— Чего стоишь? Пошли! Ужина еще нет, а матч через полчаса. Вон натекло с тебя.
Антон машинально разделся, стянул промокшую толстовку и протиснулся в кухню. Дед налил воды в кастрюлю, поставил на плиту и присел рядом.
— Курить будешь?
— Да не, дед, я ж не курю, ты знаешь.
— Ну, это я так. Не очень-то ты радостный от встречи с другом… Это тот, который без глаза?
— Он самый. Костик.
— И чего дурень колется! И так девчонку не найти, а тут еще наркоманит.
— Дед, ну у него ж травма.
— Да я помню, что без глаза. Но и слепые вон живут и ничего.
— Я про психологическую.
— Это чего такое? — дед достал было папиросы, но убрал в карман. — Назовут же еще умными словами.
— Понимаешь дед, это ж как — смерть так близко видеть. Мне самому до сих пор страшно. Может, оттуда всё и началось.
— А чего ее бояться, смерть? Раз рядом ходит — еще не скоро заглянет. Видать, не подходишь ты ей.
— Да ладно б на войне, а пацана на всю жизнь просто так покалечило, обидно!
— Это всегда обидно. Я вот, помню, у нас тоже ребята калечились, да и помирали ни за что, в училище.
— В войну? Так ты ж в эвакуации был, в Азии, разве там много умирало? Кормили, небось, хорошо.
— Кормили хорошо, это да. У курсантов паёк, как на фронте, калорийный. Надо же было этих ребят как-то вырастить… Училище… Это у нас под Саратовом лётное училище было. А когда в Туркменистан в 42-м эвакуировали — одно название осталось. Да и то потом поменяли на «лётный лагерь Кара-Бугаз».
Представь — пустыня бескрайняя. До ближайшего городка Кизил-Арбат километров семьдесят. Весь лагерь — десятка два военных палаток да пара дощатых домиков — для начальства и хозчасти. И вокруг самолеты стоят, брезентом прикрытые. Вот тебе и всё училище…
А чуть дальше кладбище… в месяц двух-трех точно хоронили. Мне тогда сколько — лет десять, получается, было? Отец задание дал — на фанерках звезду рисовать, имя и дату. Помню, сначала тяжело было — пыхтел, всё хотелось покрасивее, а сам плакал. Рисую, а перед глазами лицо этого Петьки или Леши. Они ж со мной все за руку здоровались, учили разному: кто на гармошке губной играть, кто стихи какие-нибудь. Отец после каждых похорон подолгу бывало сядет и молчит. А потом говорил, мол, держись, Вовка, это война.
Иногда за неделю двоих могли хоронить. Тоже всё рядом ходила, смерть эта.
— Заразу что ль подцепляли?
— Да нет, молодость, видать, их губила. Самоуверенность, пыл, в небо хотели.
— А как же их в небо отпускали, неподготовленных?