Но и с зубами и без них Филиппу даже не снилось столько внимания, сколько уделялось лепетавшей в люльке под ивой малышке, которая пускала пузыри и тянулась ручкой к кисейной занавеске от комаров. Мадлен сумела-таки просунуть в колыбельку погремушку с бубенцами, которую тайком спасла от королевского костра, чем гордилась. Гости встали в очередь, чтобы выразить принцессе свое почтение, и королева их вежливо принимала. Они видели в ней свою будущую правительницу, а Эма – лишь невосполнимую утрату. Девочка, мальчик, мальчик, мальчик: лучше им рассчитывать на мальчиков. Те смогут занять трон, надеть мантию, взять скипетр, но именно Мириам оставит в сердце матери незаживающую рану.
Тибо тоже не отходил далеко от колыбели, но искал взглядом Шарля с Матильдой. Столько лет они оплакивали свою дочь… И теперь должны первыми узнать, что она здесь, рядом, у них под носом. Наконец он заметил кузнеца с полной тарелкой закусок в руке, но при том не спускавшего глаз с Бенуа, разрезавшего жареную свинью. Гости толпились вокруг Бенуа, и он раздувался от важности, забывая, что они здесь ради свинины.
– Кузнец! – позвал Тибо.
Шарль решил, что его упрекнут за обжорство, и поискал, куда бы спрятать тарелку.
– Мне надо поговорить с тобой.
– Э-э, сир! Знаете, как говорят: пустой живот за двоих жует… а?
Но Тибо и не взглянул на его тарелку.
– Где Матильда?
Шарль указал туда, где его миниатюрная жена, вся в кружевах, обсуждала белье с белошвейкой. Тибо пригласил обоих в часовню и затворил за ними тяжелые кованые двери. Под сводами еще голубел дым ладана, мирно горели зажженные в честь Мириам свечи. Тибо подбирал слова не спеша и произносил их медленно. Он рассказал им о равноденствии, о женитьбе Альберика, о волках, о Стиксе и задранных овцах; о своей бороде и шрамах, о времени в Лесу. Матильда теребила юбку, Шарль спрятал свои семь пальцев поглубже в карманы, – вид у обоих был растерянный. Освободив их от тяжкого траура, король, быть может, взвалил на их плечи еще худшее бремя.
Он замолк, и в розовой часовне стало очень тихо.
– Иными словами, сир… – подытожил немного погодя Шарль, – Сидра – наша дочь.
– А Жакар – наш внук… – прибавила Матильда, думая, что лучше бы им был кто угодно другой.
– Вы и сами, выходит, теперь из нашей семьи, сир…
– А мы – из вашей…
– В общем, ваше величество, такого быть не может. Кто вам подал такую идею?
– Блез де Френель. И это крайне правдоподобно. Сидра появилась во дворце нежданно-негаданно, пришла из ниоткуда, в резиновых сапогах и оперном платье, с лексиконом в три слова и без малейших представлений о культуре. И даже спустя столько лет мы ничего о ней не знаем – только что она ест живых угрей, живет в полуразрушенной комнате и собирает неизвестные нашим аптекарям травы.
Прачка понурила голову. Она отдала лесу лепечущую малышку, а король возвращал ей ведьму. Стоит ли радоваться?
– Чего она хочет? – прошептала Матильда. – Что она делает здесь?
Тибо много бы отдал за ответ.
– Она вернулась выродить нам сумасшедшего принца, – сказал Шарль. – А еще устранить вашего отца и пошатнуть ваше правление, сир.
Тибо вздохнул. Кузнец не грешил против истины. Но был ли он прав? С Сидрой все так неоднозначно.
– Она ваша дочь, – подытожил он. – Я считал нужным вам сообщить. И прошу вас молчать об этом. Это семейная тайна. Нашей семьи. А теперь пойдемте, вернемся к гостям.
Он отворил тяжелые двери, и церковь залило полуденное солнце.
Снаружи на зеленой лужайке уже выстроились танцоры всех возрастов: с одной стороны мужчины, с другой – женщины. Увидев, что Лукас тоже встал в ряд, многие девушки поскладывали зонтики, поставили куда ни попадя бокалы и тоже заняли себе место. Вскоре женщины сомкнулись кругом вокруг мужчин, а те змейкой стали виться между дамами. Гвендолен на радостях перепутала, куда вставать, и совершенно естественно выплясывала в мужской цепочке. Лукас, изнывая от зноя, повесил камзол на ветку дерева и расстегнул все пуговицы на жилете. Садовники оплакивали лужайку: через час она будет точь-в-точь как лысина адмирала, который беседовал с Гийомом Лебелем и удивлялся, почему все зовут его капитаном. Как же так? Стоит на несколько месяцев потерять рассудок, и на тебе! Всех повысили!
В сторонке от танцующих стояли те, кто поскромнее: они ждали, чтобы их кто-то пригласил. Лаванда смотрела на Лисандра, который смотрел на Эмилию (разрядившуюся в пух и прах), которая смотрела на Проказу (когда лицо его не шелушилось, он был весьма недурен собой). Батисту же было интереснее доставать свою обычную жертву.