ласкать, пациенту становится больно. Все, что он считал истиной, рассыпается перед лицом первичной боли.
Воспитанная молодая дама говорила: «Мать придерживалась старомодных взглядов на манеры и этикет, но все же она любила нас». Когда эта же дама плакала, умоляя дать ей свободу, она прочувствовала страдание, которое преследовало ее всю жизнь, но которое она никогда не ощущала. Отсюда мы заключаем, что только тогда, когда индивид чувствует свою реальную потребность, начинает он понимать, что есть любовь — и, вероятно, понимает он это впервые в жизни.
Одна пациентка упорно твердила, что родители любили ее, хотя чувство это было показным, и оба они не скрывали этого. Женщина утверждала, что источником всех ее бед был муж. На второй неделе психотерапии она прочувствовала свою реальную проблему: пациентка вернулась назад, в детство, и заново пережила тот момент, когда ее отличили от сестры за то, что она хорошо себя ведет. Всю жизнь наша пациентка не чувствовала себя нелюбимой, потому что была образцовой дочерью. Помощь, подарки, нежности — все это сыпалось на нее неиссякаемым потоком; от нее же требовалось одно — быть образцовой дочерью. Так как она всегда была хорошей, но никогда собой, то никогда не чувствовала себя нелюбимой. Тем не менее, и она страдала от первичной боли. Эта боль могла выйти на поверхность сознания только тогда, когда я запретил ей быть той милой женщиной, какой она всегда представлялась. Вот еще одно подтверждение первичной идеи о том, что любить — это значит позволять человеку быть самим собой. Этим даром обладали все — кроме нее самой. Ее никто не любил.
Вот еще один пример для пояснения сказанного: мать одной молодой женщины в детстве была постоянно возле дочери, играла с ней, держала на руках и никогда не била. Но эта мать сама была маленьким ребенком, у нее не достало сил позволить своей дочке быть маленьким ребенком. Дочери приходилось быть сильной, взрослой и защищать свою слабую мать. Невзирая на все, что делала эта мать для своей дочери, она, по сути, не любила ее, так как не позволяла ей быть такой, какой она была — маленькой слабой девочкой.
Дети сдаются на милость родителей и жертвуют своим «я» ради того, чтобы не чувствовать себя нелюбимыми. Родители
делают то же самое, чтобы прикрыть свою неспособность чувствовать любовь к детям. Хотя такие родители могут изо всех сил представлять доказательства своей любви — «Посмотри на все, что я для тебя сделала», — это утверждение равносильно следующему: «Почему же ты не хочешь ничего для меня сделать?» Принесение в жертву собственной личности, своего «я», есть часть иудео–христианской этики, согласно которой мы отказываемся во имя божественной любви от своей личности и жертвуем ее Богу. (Один пациент выразил это так: «Я пожертвовал собой, чтобы заслужить любовь матери. Когда из этого ничего не вышло, я попробовал сделать то же самое с отцом; когда и это не помогло, я обратился к Богу».) Невротик продолжает этот процесс бесконечно, и начинает измерять любовь других степенью их самопожертвования в отношении его самого. Нет ничего удивительного в том, что когда ребенка на самом деле любят, он редко испытывает озабоченность по поводу любви. Обычно у такого ребенка нет нужды особо обозначать какую‑то вешь, как любовь. Ему не нужно слово, так как у него есть чувство. Я полагаю, что нелюбим тот, кому необходимо слово «любовь» для обозначения какой‑то вещи. Таким людям всегда не хватает уверений, доказательств или слов для того, чтобы заполнить образовавшуюся в раннем детстве пустоту.
Если родители хотят избавить своего ребенка от невротической борьбы за любовь, они, на мой взгляд, должны сами выражать в отношении ребенка все свои чувства — слезами, гневом, радостью, и позволить ему говорить то, что он хочет, и так, как он хочет. Это означает, что ребенок должен иметь возможность жаловаться, громко кричать и веселиться, дерзить. Короче говоря, если дать детям те права, которыми пользуются все люди, то можно в результате получить разумного ребенка, который никогда не стремится разжалобить родителей. Детям надо разрешить выражать себя, ибо чувство принадлежит только им; конечно, нельзя разрешать детям ломать мебель и бить посуду, так как эти вещи принадлежат всей семье. Но ребенок не будет, скорее всего, склонен к разрушениям, если сможет выразить свои устремления вербально.
Когда мы начинаем думать о том, что именно должен чувствовать ребенок и требуем от него, чтобы он разбирался в сво