— Что же это Федор-то не идет? — забеспокоился вдруг дядя Коля.
Он сбегал в избушку, снова взял одностволку и, клацнув курком, выстрелил в воздух. Гулкое эхо прокатилось по горам и ущельям. Когда оно стихло, мы затаили дыхание, прислушались. В ответ ни звука. Или Федор забрел слишком далеко, откуда и выстрела не слышно, или с ним что-то случилось, одно из двух, подумал я.
— Вот растяпа! Ведь говорил же — не ходи далеко, тайга — это тайга, она любого закружит, — сердито проворчал дядя Коля.
Он хотел было еще раз пальнуть в воздух, но пожалел патроны. Отнес одностволку, повесил ее на рог сохатого, где она висела, и принялся шарить на нарах и под нарами.
— Митрий, посвети! — позвал заметно дрогнувшим, даже каким-то хриплым голосом.
Димка выхватил из костра горящую головешку и пошел светить. Я подался следом за ним. Переступив через порог, мы увидели такую картину. Дядя Коля лихорадочно тыкался то в один, то в другой угол, залезал под нары, заглядывал за печку, вытряхивал содержимое своего рюкзака. Делал он это, не глядя на нас, с каким-то ожесточением, чуть не с яростью. А когда все перерыл и перетряс, то тяжело опустился на нары и обхватил голову руками.
— Сво-олочь… Паску-уда… Бандит… Обокрал, всего до нитки обчистил… Я его, шакала, на своем горбу тащил… Я его поил-кормил, учил жить по-людски, а он… В-ворю-юга-а!
Мы с Димкой были потрясены. Нас, как и дядю Колю, душила злость. Злость не только на Федора, но и на самого дядю Колю. Как он-то доверился, как дал обвести себя вокруг пальца? Ну мы куда ни шло, а он-то, он-то! Димка какое-то время стоял остолбенелый, потом сунул мне в руки горящую головешку: «Подержи!» — и бесшумной кошкой вскочил на нары, отшвырнул брезентовый плащ и мое пальтишко, разворошил, разметал сухой папоротник, стал ощупывать и трясти, увы, пустой рюкзак.
— Самородок… Наш самородок… Где самородок?
Найденный нами самородок и все золото, добытое дядей Колей за лето, исчезли без следа. Для нас это было не просто потерей — настоящим крахом, особенно для дяди Коли. Столько трудов, столько надежд… Золотоискатель сидел убитый. Убиты были и мы с Димкой. Наступила жуткая, какая-то нехорошая тишина. Тайга и та, казалось, перестала шуметь.
— Что же теперь делать? — сказал я, лишь бы разрядить невыносимую обстановку.
Димка сердито буркнул:
— А что ты будешь делать? Завтра набьем еще шишек, нашелушим, и домой…
— А? Что? — будто очнулся дядя Коля.
Он вдруг снова вскочил с нар, на которых сидел, достал из-под лавки свой рюкзак, более вместительный, чем наши с Димкой, и извлек из него стеариновую свечу. Я прижег свечу от головешки, а саму головешку отнес в костер.
— Нет-нет, ребятки, не может быть… — Дядя Коля опять перерыл все, что можно было перерыть, и в полном изнеможении и отчаянии опустился на нары. На него сейчас жалко было смотреть. — Я по-хорошему: «Федя, Федя…» А он, сукин сын, хапнул, и был таков… И за это время вон сколько он успел отмахать! У короткой совести длинные ноги, известное дело.
Мы помолчали, прислушались. Каждый из нас думал о своем. Только мысль, что Федька вернется, теперь уже никому не приходила в голову. Такие, как Федька, рвут раз и навсегда и на место преступления больше не возвращаются.
— Давайте спать, ребятки, — наконец проговорил дядя Коля и начал укладываться.
Раньше он звал нас пацанами и огольцами. С того вечера стал звать ребятками.
Дядя Коля улегся, отвернулся к стене. Но ему, видно, не спалось и не лежалось. Через минуту он вскочил и, не надевая сапог, босиком вышел из избушки. Постоял, маяча в дверях, потом воротился обратно и опять залез на нары.
— Вы, ребятки, как хотите, а я завтра двинусь по звериному следу. Нельзя так оставлять это дело, да, нельзя, — проговорил после долгого молчания.
— Как вы, так и мы, — отозвался Димка.
Я отодвинулся от стены — мне была противна сама мысль, что об эту стену терся своими боками Федька, — и умолк до утра. Лежал на сухом жестком папоротнике, накрывшись пальтишком, и слушал, о чем говорят Димка с дядей Колей.