— Смотрите…
Дядя Коля отошел в сторонку, где деревья росли реже, и весь превратился в слух и зрение.
— Кажись, мы с вами наступили ворюге на пятки…
Тучки на западе заслонили порядочный лоскут неба. Кругом потемнело. Вблизи еще можно было различить очертания деревьев. А дальше все слилось в сплошную мглу. И в этой плотной мгле время от времени вспыхивали неяркие огоньки.
Теперь нечего было и думать о том, чтобы разжечь костер и обогреться. Нам выдавать себя было никак нельзя.
— Вот что, ребятки, — шепотком сказал дядя Коля, — отдохнем мало-мало, силенок подкопим, да и схватим Федьку, пока он спит. Стели плащ, Митрий, ты, Василий Гаврилыч, ложись в середке, мы — по бокам. Сверху накроемся моим плащом и твоим пальтецом. Жалко, что Федька, гад, ватничек спер. Ватничек нам сейчас как раз бы пригодился.
Мы улеглись и довольно скоро согрелись. Мне, во всяком случае, в середине было тепло. Я испытывал лишь одно неудобство: спать привык, поджав ноги, здесь же поневоле пришлось вытягиваться хлыстом. Димка — тот мог как придется. Он повернулся ко мне спиной, поджал ноги и сразу заснул. Дядя Коля тоже скоро затих. Я слышал, как они посапывают во сне.
Наверное, у каждого человека бывает в жизни что-то такое, о чем после он вспоминает с досадой, а то и со стыдом. У меня это связано со сном, который мне приснился в ту ночь на перевале. Будто бы неизвестно откуда появляется Федька. Он садится передо мной на корточки, протягивает завернутый в платок золотой самородок и говорит шепотом: «На возьми, спрячь подальше, тебе с матерью пригодится, ох, как пригодится… Только уведи этих, — он показывает на спящих дядю Колю и Димку, — во-он туда, влево, через болото… А еще лучше — притворись больным, они тебя не бросят. А я тем временем уйду далеко-далеко…» Я отчаянно отбиваюсь, мотаю головой, но Федька знай себе нашептывает и нашептывает мне на ухо, пихает самородок, почти силком, мне в карман и опять что-то нашептывает, все о матери и сестрах. Слушать Федьку противно, однако я слушаю и думаю, что да, конечно пригодится. Я понимаю, что это измена, но ничего не могу с собой поделать. Испытывая мучительный стыд и страх, я в то же время с радостью ощущаю приятную тяжесть в кармане. Я сую руку в карман, чтобы убедиться, что Федька не надул меня, рука не лезет, я нервничаю и… просыпаюсь. Какое-то время ничего не соображаю, даже не могу толком понять, где я. В сознание меня приводит Димка:
— Ты чего не спишь?
Оказывается, я толкал Димку в бок. Он тоже толкнул меня пару раз. От этих-то толчков я и проснулся. До меня не сразу доходит, что Федька и самородок — сон, а значит и мое предательство тоже сон. Мои друзья — вот они, рядом, я их не предавал и не предам никогда, сколько бы золота мне ни сулили. И я радуюсь этому и стараюсь заглушить в себе чувство стыда.
Проснулся и дядя Коля.
— Что ж, ребятки, вперед? — сказал он, ощупью одеваясь и беря рюкзак.
Мы не знали, как далеко до места, где вчера горел костер. Дядя Коля сказал, что километра два. Но могло быть и дальше — ночные расстояния обманчивы… Поэтому, идя цепочкой, след в след, ухо держали востро. Я говорю — ухо, потому что зрение в данном случае было для нас слабым подспорьем. В долине стоял такой туман, что из него торчали верхушки лишь самых высоких деревьев.
— Тихо, ребятки, тихо, — шепотом наставлял дядя Коля. — 'Федька наверняка еще дрыхнет без задних ног. Он всегда продирает глаза с трудом. Мы должны подкрасться незаметно и застать его врасплох. Не то он, подлец, мой «Заур» пустит в ход.
Примерно минут через сорок мы почувствовали запах дыма. В костер подбрасывали пихту — она далеко пахнет… Дядя Коля потянул в себя и предупредил, что осталось немного. Теперь через каждые пятьдесят — сто шагов он останавливался, подавал нам знак: «Тихо, ребятки!» — и замирал, прислушивался.
Наконец мы вышли к какой-то неширокой речонке, ласково журчавшей на перекатах.
— Большая Китатка, — сказал дядя Коля.
До костра оставалось совсем немного, мы уже слышали хриплое покашливанье: «Кхе-кхе!» Дядя Коля кивнул: «Айда!» — и, слегка наклоняясь, перебежал дальше. Послышались голоса людей. Судя по голосам, у костра было человека три-четыре, может быть, и пять.
Мы постояли-постояли в кустах, потом вышли на открытую, почти совсем голую поляну и не таясь направились вдоль берега. Через минуту в поредевших сумерках мы увидели троих рослых мужчин. Один из них умывался, намыливая лицо и шею. Другой сидел на малахитовом от мха камне-валуне и чинил рубаху. Третий возился у костра, то шуруя, то помешивая в котелке. Глянув на котелок, из которого во все стороны распространялся приятный запах, я вспомнил, что вчера мы легли спать, не поужинав, а сегодня отправились в путь-дорогу, не позавтракав… Под ложечкой у меня засосало.