Нам еще Кузьма Иваныч говорил, что охотничьи избушки обычно ставятся с расчетом, чтобы рядом была вода, ручей или родник. Зимой проще — снег под руками. А летом и осенью таскаться за семь верст по воду кому охота? И еще тот, кто ставит избушку, обязательно учитывает направление ветров — сиверко задует, никакая печка не спасет, — ну и, конечно, наличие пушного зверя в окрестных лесах.
Недалеко от этой избушки бил родник. К нему вела еле заметная тропинка.
— Давайте, давайте, ребятки, — поторопил дядя Коля. — Костер и чай — это ваша забота. А мы с Сере-гой поднимемся во-он на ту горушку, посмотрим, что кругом деется.
— Это ни к чему, — недовольно проворчал Серега.
— А ну как Федька разведет костерок? Он хотя и подлец, каких поискать, а жива душа. Ему, слышь, тоже охота погреться. А мы тут как тут! А?
— Связался я с вами… — Серега нехотя встал и, закинув карабин за плечи, направился следом за дядей Колей.
Мы с Димкой прошли немного по ручью и увидели довольно глубокий шурф. Димка поковырялся в глинистой почве, вынутой со дна шурфа, и ничего не обнаружил.
— Ладно, пошли обратно, — вздохнул он, должно быть, вспомнив наш самородок.
Мы разожгли костер, повесили на таганок чайник с водой. Положив под голову рюкзак, я развалился в двух шагах от костра. Было тихо, меня обдавало теплом, и я не заметил, как задремал. И вдруг что-то разбудило меня, шорох или еще что, я и сам не знаю. Я приподнялся. Обхватив колени руками, рядом сидел Димка. Я пододвинулся к нему поближе и подкинул в костер смолистые сучья. Пламя взметнулось вверх, стреляя красными искрами. Не успели искры погаснуть, как из ельника вышел Федька.
— Тихо, без шухера! Пикните — задушу, как щенят.
Мы медленно поднялись и попятились к избушке.
— Бандюга ты… — с ненавистью сказал Димка.
— Бандюга и вор, — повторил я, с трудом ворочая языком.
Что мы могли сделать в тот момент? Федька был высок, жилист и хорошо вооружен — попробуй с таким справиться.
— А ну-ка заткнитесь, — спокойно продолжал Федька; наши слова отскакивали от него, как горох от стенки. — Кто с вами, кроме Николая Степаныча?
— А тебе-то что?
— Здесь как на суде — вопросы не задают, на вопросы отвечают, — поигрывая двустволкой, ухмыльнулся Федька. — Ну, что воды в рот набрали, гаденыши, я жду! Или хотите, чтобы я вас обоих задушил, как щенков? Так имейте в виду, за этим дело не станет.
— Сам ты гад, — просипел Димка.
— Ах, какие они герои! Они, видите ли, умеют хранить военную тайну! — издевался над нами Федька. — А ну говорите сейчас же, слышите, мне с вами разводить турусы на колесах некогда.
— Тебя все равно поймают, бандит, — снова просипел Димка.
— Это кто же меня поймает? Вы, что ли, с этим придурком дядей Колей? А ну цыц! — Он спокойно приблизился к стоявшему рядом со мной Димке и как-то вяло, лениво, будто нехотя, закатил ему оплеуху.
Меня как током всего пронзило. Сон на перевале, мое предательство во сне и сознание, что именно сейчас я должен доказать, что никогда не предам, — все смешалось в голове, закипело и заклокотало, ища выхода. Не помня себя, я рванулся вперед и налетел на Федьку с кулаками. Тот на какое-то мгновенье остолбенел и уставился на меня удивленным взглядом. Потом, чувствуя, что кулаками Федьку не проймешь, я впился зубами ему в руку.
— Ах ты, стер-рва… — услыхал я рыкающий голос и ощутил острую боль под ложечкой. У меня перехватило дыхание. В тот же миг Федька отшвырнул меня куда-то в сторону, ударом по голове снова свалил вскочившего на ноги Димку и, потирая правой рукой укушенную левую, продолжал: — Передай дяде Коле, что Федька хвостов не любит. Если они с геологом не отстанут, я подкараулю их на узкой тропе и всажу каждому по жакану. Вам тоже не поздоровится, мне терять нечего. Таких, как вы, надо душить в пеленках. А пока, так и быть, живите! — Он втолкнул нас в избушку — сначала Димку, потом меня, — захлопнул дверь и подпер ее слегой.
Мы слышали, как Федька перетряхивает наши рюкзаки. Потом он заглянул в окошко и сказал:
— Спасибо за золотишко, мне оно ой как пригодится, — и зашагал своей дорогой.
— Бандит… Ворюга… Фашист… — кричали мы ему вдогонку и — стыдно признаться — ревели, как маленькие. Ревели не от боли, а от обиды и бессилия.
Федька подпер дверь так крепко, что открыть ее без посторонней помощи нечего было и думать. Поневоле пришлось сидеть и ждать. Какое-то время в дверную щелку проникал свет костра. Потом костер потух и на землю навалилась сплошная темень. Окошко в стене еле-еле угадывалось.