— Ему что, он сыт и нос в табаке! Сидит сейчас где-нибудь и смеется над нами, дураками, — не унимался Серега. — А у меня в животе бунт начинается.
— А пусть смеется, наплевать! — успокаивал дядя Коля. — Главное в жизни что, ребятки? Главное, скажу я вам, не терять веры и бодрости духа. Со мной раз какой был случай… Провалился в мочажину, сам промок до нитки и спички, на беду, подмочил. Октябрь, холодина, спасу нет, и обогреться никак невозможно. Что делать? Идти дальше? Но темень хоть глаз выколи, ветрища — деревья наземь кладет, и дождь — то перестанет, то снова польет как из ведра… Жуть! Все же пошел. Шел, шел, шагов через пятьсот окончательно, слышь, из сил выбился, думаю, хана тебе, Николай Степаныч, фартовый ты человек, тебе и золоту твоему хана, зря только старался. Подумал так и вдруг, гляжу, будто посветлело впереди. Поляна! Маленькая, с овчинку, но — поляна! Земля твердая под ногами, небо бледное просвечивает… Вы и не поверите ни за что, как я обрадовался той поляне. Стал ходить туда-сюда, чуть ли не бегать — даже пар от меня повалил, — и еще покрякивать да покрикивать, чтобы напужать зверя, если тот набредет невзначай. А стало светать, и избушечку увидел — маленькая такая, хиленькая, притулилась к сосенкам да березкам и гостя ждет-поджидает… Я, поверите ли, с радости даже заплакал и порог той избушечки поцеловал, как будто она, милая, была для меня самым дорогим другом и товарищем.
— Ночью в тайге, без спичек — не позавидуешь! — посочувствовал немного поостывший Серега.
— А ты думал! — с детской радостью подхватил дядя Коля. — Вот мы сидим, чаек попиваем… А Федька? Наверняка забился в берлогу, как медведь, и молчок. Жрать-то ему, положим, есть что, нахватал, а развести костерок, обогреться у того костерка — черта с два! Струсит! Наверняка струсит! Он ведь хоть и пакостливый, а трусливый, как кот!
— Он, сволочь, теперь медвежатину уминает, — снова раздраженно проворчал Серега.
— И пусть себе уминает. Федьке и медвежатина не пойдет впрок, — с легким вздохом сказал дядя Коля. — Когда, паря, у человека совесть нечиста, ему ничто не идет впрок. Не мы Федьке, а он нам должен завидовать, потому как ему все равно крышка.
— Спасибо, утешил, — усмехнулся Серега.
Мы с Димкой сидели, когда подходила очередь — отхлебывали чай из котелка, — и помалкивали.
— Ну, что приуныли, ребятки?
— А что? Мы ничего… — сказал Димка, поглядывая на избушку. Его, видно, клонило в сон.
— Да я так, шучу… — Дядя Коля встал, потянулся. — Гляньте, как вызвездило. И месяц… Перед холодом и ненастьем, это уж точно. Надо спешить, братцы, спешить. А то как зарядят дожди, не обрадуешься.
Небо над нами, действительно, вызвездило до того, что казалось стеклянно-синим, слегка матовым, и светящимся на всю глубину. И только далеко на западе темнела, заслонив полгоризонта, рваная тучка. Она-то и дала дяде Коле знать о приближении непогоды.
К слову сказать, эта старая народная примета не всегда оправдывается. Не оправдалась она и в тот раз. Во всяком случае, все последующие дни, пока мы гонялись за Федькой, дожди если и выпадали, то короткие, быстрые, не дожди — кавалерийские наскоки, и они не были для нас сколько-нибудь серьезной помехой. Солнце закрывалось тучками совсем ненадолго.
На следующий день мы находили Федькины следы то здесь, то там. Сам же Федька был неуловим.
Тайга нам уже надоела. Куда ни глянешь, все те же громадные, в два и три обхвата, деревья и все тот же зелено-бурый ковер на склонах гор и скатах логов.
Говорят, есть особое, ни с чем не сравнимое чувство тайги, как есть чувство моря. Когда долго шатаешься по тайге, тебе хочется поскорее из нее выбраться. Но вот ты наконец выбрался, вздохнул с облегчением… И что же? Не проходит и месяца, как тебя снова начинает тянуть в непролазные таежные дебри.
Дядя Коля, по его словам, не раз давал себе зарок: вот ворочусь домой живой-здоровый, и все, пойду на прииск, на драгу. Но наступала весна и душа золотоискателя опять начинала сохнуть, изводиться тоской. Он брал свой «Зауэр» и сотню патронов, прощался с домом, с женой и детишками и отправлялся к заранее облюбованному ручью или заветной речке.
Нам тогда, помню, очень хотелось поскорее выбраться из тайги и очутиться на просторе, где горизонт распахивается во всю ширь, как это бывает, например, в степи. И еще нам хотелось нормального человеческого жилья с нормальными лавками и столами, с русской печкой и чугуном вкусных щей с жирной бараниной.
Серега уверял, что до жилья, то есть до деревни, уже недалеко. Но мы шли и шли, с трудом передвигая ноги, а кругом была тайга и тайга, горы и горы. Ночевали где придется, рано утром, едва рассветало, вскакивали, кипятили на костре воду в котелке, дядя Коля выдавал нам по сухарю, мы съедали, запивая кипятком, и отправлялись дальше.