— Не шевелись, — взвился Федька, — а не то, даю слово, я оставлю твою жену вдовой, а детей сиротами. За добро, которое ты сделал мне, я тебя до смерти помнить буду. А за то, что ты привязался, как хвост, и махорки на цигарку не дам, если попросишь. — Он мельком глянул за ворота, где уже сгущались сумерки, и вдруг сменил гнев на милость: — А сейчас иди. Иди и не оглядывайся. И этого щенка бери с собой. Не хочу о вас руки марать.
Я подошел к дяде Коле и остановился в нерешительности.
Дядя Коля встал, но с места не сдвинулся.
— Нет, Федя, друг сердечный, слишком долго я за тобой гонялся, чтобы так просто… Бросай ружье, гад! — вдруг крикнул он, потрясая кулаками. Голос его зазвенел от ярости.
Федька, конечно, в один момент мог продырявить нас обоих. Почему он этого не сделал, я тогда не понимал и сейчас не понимаю. Скорее всего, был уверен, что сладит с нами и так. Все преимущества были на его стороне.
— Ну, раз так, тогда… Я к тебе по-хорошему, а ты…
— Бросай ружье, гад! — звенел голос дяди Коли.
Он лез прямо на Федьку. Тот пятился, сохраняя, однако, короткую дистанцию. Я бестолково метался сзади дяди Коли, не зная, что делать, как ему помочь. И в это время Федька сделал неожиданный выпад и резким, мгновенным ударом приклада свалил дядю Колю с ног. Свалил и снова заломил ему руки за спину.
— А ну-ка ты… подай! — показал мне на висевшие при входе в сарай вожжи.
И я… подал. Почему и зачем я это сделал, я и сам не знаю. Я до сих пор не могу простить себе этого. Не настолько же я тогда перепугался, чтобы потерять рассудок. Но факт остается фактом: я снял вожжи с крючка, на котором они висели, и подал их Федьке. Тот связал дяде Коле руки этими вожжами, проверил, крепок ли узел. После таким же манером связал и ноги.
— Спасибо, Вась… Ты умный парень, понимаешь свой интерес, — похлопал меня по спине и противно осклабился.
Вот когда он сбылся, тот сон.
— Вор! Гад! Бандит! — заорал я что было мочи и набросился на Федьку.
— А это, Вась, ни к чему. Я с тобой по-хорошему а ты… За такие слова можно ведь и по морде схлопотать. — Он вразвалочку подошел ко мне, взял меня за шиворот и с силой швырнул на дядю Колю. — Вот та-ак… Теперь полный порядок… И у меня не орать и не визжать, не то придушу как миленького и ойкнуть не успеешь.
— Бандит… бандит проклятый…
— Не надо, — попытался успокоить меня дядя Коля. Потом, обращаясь уже к Федьке, выдавил из себя с презрением и ненавистью, на какие только был способен: — Ты, Федор, загубил в себе человека. Что ты теперь? Кожа да кости, набитые всяким дерьмом, вот и все. Поэтому тебе нет и не будет никогда прощения. Ты можешь изгаляться над нами, как тебе вздумается, даже кокнуть нас, чего проще. Но и после этого далеко не уйдешь, помяни мое слово. Схватят тебя и заставят держать ответ.
Федька делал вид, что не слушает и слушать не желает, и смотрел куда-то в пустое пространство.
— Мне, конечно, надо бы укокошить вас обоих, как злостных врагов, — издевательски ухмыльнулся он, закуривая цигарку, — да жалко кровь проливать. Ее и без того много льется, крови-то. Я тут на досуге подумал и пришел к заключению, что Гитлера вам не одолеть, кишка тонка. Пока вы то да сё, он вон куда пропер!
И дядя Коля вдруг заплакал. Наверное, от бессилия заплакал, оттого, что, вот, он лежит, связанный, а этот гад стоит над ним и еще измывается.
— Приютила здесь меня одна солдатка… Изба с краю, и перина пуховая, теплая… Хотел отдохнуть, отоспаться, силенок набраться для дальнейшего броска к полной свободе… Ну да ладно, как-нибудь… А тебе, Николай Степаныч, фартовый ты человек, мой совет: не гонись — не догонишь. Когда появляется волк, у зайца отрастают ноги, понял? Прощевайте, друзья-приятели! Больше, надеюсь, мы с вами не встретимся.
Федька поправил за плечами набитый до отказа рюкзак, легко подкинул двустволку в воздух, подхватил ее правой рукой, демонстрируя свою ловкость, и подался к выходу. Только мы его и видели. Дядя Коля лежал, связанный по рукам и ногам, и плакал почти навзрыд. Меня Федька хотя и швырнул наземь, но связать не успел. А может, ему это было ни к чему. Я встал на корточки и принялся развязывать тугие узлы. Но руки у меня дрожали, да и темно было хоть глаз выколи, и я ничего не мог поделать.
Не знаю, как долго пришлось бы мне возиться с этими проклятыми узлами, если бы не Евдокия Андреевна. Узнав от Сереги, что мы еще не вернулись, она взяла фонарь «летучая мышь» и подалась с тем фонарем на ток.
— Ой, мамочка, да кто же вас так? И связал-то, черт окаянный, крепко, не развяжешь, — запричитала она по-бабьи. — Неужели тот, беглый? Ну хват! И как вы поддались, двое-то? А еще по тайге ходят, зверя промышляют!