Мы переглянулись.
— Идем! — кивнул Димка, нащупывая взглядом еле заметную в траве стежку.
Вот и мосток в два горбыля шириной, с шатким перильцем. Внизу, под мостком, вода свивается в прозрачные зеленые жгуты. На дне видны разноцветные камушки. Переходя на другой берег, миновали заросли черемушника, и перед нами открылся пологий скат горы с редкими соснами и лиственницами.
— Сидим мы, значит, слышим — пальба…
— Ты, Мальцев, поменьше разговаривай. Осмотри его хорошенько, нет ли каких бумаг, адресов.
— Есть осмотреть, товарищ майор!
Увидев нас с Димкой, майор Загородько замахал руками:
— Марш, марш отсюда, нечего вам здесь делать. Был Баранов и нет Баранова. Допрыгался, доскакался, голубь сизый… — Он осекся на полуслове и вдруг точно вспомнил — Послушайте, а где же Николай… Николай…
— Степаныч, — подсказал Димка.
— Он все время был здесь, рядом… — И, не дождавшись, когда это сделают другие, разрывая спутавшийся папоротник, майор Загородько метнулся вверх по склону.
Я бежал следом за майором, и когда он остановился, то поневоле остановился и я. Но Димка напирал сзади, я не удержался, сделал лишний шаг и увидел дядю Колю. Золотоискатель лежал в какой-то неестественной, изломанной позе, с залитым кровью лицом, и широко открытыми не то удивленными, не то испуганными глазами.
— Товарищ майор, разрешите доложить, — донесся издали голос Мальцева.
Майор Загородько с досадой махнул рукой и ничего не ответил. Подбежавший откуда-то Мальцев опять хотел что-то сказать или доложить, ему, видно, не терпелось, но майор опять махнул рукой, тот глянул на неподвижно лежавшего дядю Колю и окаменел на месте. Майор, не веря себе, опустился рядом на колени, подержал руку дяди Коли в своей руке, приложил ухо к его груди и, как будто почувствовав безмерную усталость, встал и стянул с головы фуражку.
Я ждал, что дядя Коля сейчас встанет, я хотел, чтобы он встал. Но старый таежник лежал не шевелясь. Он был мертв.
Подошел запыхавшийся Серега:
— Дядя?… Вот те раз…
— Дядя… Какой он тебе дядя? У человека имя-отчество есть! — строго, с хрипотцей в голосе, упрекнул геолога майор Загородько. Держа в одной руке фуражку, в другой — наган с почти пустым барабаном, он устало посмотрел на залитый солнцем и уже пестреющий лес, на высокое, в белых барашках облаков небо, на нас с Димкой. Не таким представлялся ему конец так удачно разработанной операции.
Федьку осмотрели, составили протокол — Серега и мы с Димкой подписались в качестве свидетелей, — и в тот же день закопали в самом дальнем и заброшенном углу кладбища.
Дядю Колю хоронили днем позже. Место ему выбрал Серега — на том же кладбище, только сразу при входе слева. На могиле мы поставили обелиск из цельного куска лиственницы. На обелиске Димка написал химическим карандашом: «Николай Степанович Кузнецов…» И внизу чуть помельче, — число, месяц и год смерти. Никаких документов при дяде Коле не оказалось, и мы даже не знали, сколько ему было лет.
— Ну, а куда же девалось золото? — сказал майор Загородько.
Мы с Димкой даже оторопели. О золоте мы совсем забыли, как будто его и не было.
— А правда, где же золото дяди Коли? Где ваш самородок?
Федькин рюкзак был пуст.
Единственный человек, который мог навести нас на след или, во всяком случае, прояснить что-то, была Фрося. Майор Загородько велел позвать ее. Еще недавно бойкая молодая женщина стала неузнаваемой. Лицо какое-то серое, глаза провалились, а от румянца на щеках и помину не осталось.
Фрося сказала, что приютила Федьку, правда, но приютила по глупости, не зная, что тот убийца и бандит. Ночевал он у нее в избе, а на день перебирался в баню. Где Федька прятал золото, да и было ли оно у него, она не знала.
Мы обшарили все вокруг и не нашли. Так и уехали ни с чем. Собственно, уехали майор Загородько, лейтенант Мальцев и боец Коноплин. Мы — трое — попели пешком. Евдокия Андреевна предложила телегу. Мол, Пашка или еще кто из мальцов довезет до заимки. Но мы отказались. Груз у нас был невелик. Двустволку «Зауэр три кольца» с патронташем и нож забрал с собой, чтобы передать жене Николая Степаныча, майор Загородько. А больше у золотоискателей ничего не осталось.
К вечеру мы добрались до знакомой заимки, здесь переночевали, отдохнули и наутро, едва начало брезжить, тронулись дальше по еле заметной в этом месте тропе. Это было уже 1 или 2 сентября, когда в школах начались занятия. Настроение у нас с Димкой было хуже некуда. А тут еще и погода вдруг испортилась. Поднялся ветер — так и рвет, так и ломает, кидая под ноги солнечно-желтые и медно-багряные листья. Серега шел быстро, споро. Мы с Димкой не отставали от него ни на шаг. Сейчас, когда я вспоминаю те далекие времена, мне иногда кажется, что после всего пережитого мы оба — я и Димка — стали взрослее на несколько лет. Может быть, впервые мы с такой силой почувствовали и поняли, что жизнь и правда — борьба, а к борьбе надо готовить себя сызмальства. К борьбе за себя, за своих близких, за друзей и товарищей, за всех людей, которые живут с тобой на земле.