Эпилог
Вот и вся история, которую мне напомнила коротенькая заметка, набранная, к тому же, мелким шрифтом.
Мне остается только добавить, что Димка после этого три года работал, как и я, на механическом заводе, потом он ушел на фронт и погиб в сорок пятом при форсировании Одера.
У меня хранится старая, теперь уже совсем выцветшая, фотография, групповая, мы снимались всем седьмым классом. Мой друг сидит в первом ряду, рядом с учителем, — красивый парень, серьезный и умный, он кажется старше своих одноклассников.
Где все остальные свидетели и участники этой истории, я не знаю, потому что никого из них не встречал больше ни разу. Недавно на экране телевизора мелькнуло как будто знакомое лицо: «Серега… Неужели это он, Серега, Сергей Кочемасов?» Хотел написать, но откладывал, откладывал, да так и не написал.
После того как в газете появилась заметка о богатой находке, я побывал в родных краях. Вообще-то я поехал в гости к сестрам — они до сих пор живут в шахтерском городе, — но подъехал и в деревню Хвойная, а после и в Верх-Китат, молодой городской поселок, возникший уже после войны как раз на том месте, где стояла одинокая избушка дяди Коли.
Должен сказать, что тайга за сорок лет сильно изменилась. Конечно, остались еще и глухие углы — там и сейчас черт голову сломит. Но и через них, через эти углы, пролегли тропы и дороги, и там мелькают палатки уже не искателей-старателей, а просто вездесущих туристов.
Евдокию Андреевну я не застал в живых. Как мне сказали, она умерла лет десять назад. Пацаны выросли и разлетелись кто куда, заделались горожанами. Теперь уже никого не пугает каменное многоэтажье. Фроси я не узнал, как и она меня, — столько воды утекло, не шуточки. Но события тех давних дней она помнит хорошо и любит поговорить о них.
— По первости-то я думала: ну беглый и беглый… А как узнала, какой он, этот беглый, все во мне так и перевернулось. Мой Кузьма на войне страдает-мается, кровь проливает, а этот ворюга… Нет, думаю, не уйдешь, кареглазый! Взяла я двустволку, зарядила жаканом и в тайгу… Ну, а что дальше было, вы знаете.
— Нет, не знаю, — сказал я. Мне показалось, что Фрося опять что-то путает или недоговаривает.
— Так этого… дядю Колю, как вы его звали, бандит на моих глазах застрелил, я и виновата в этом отчасти. Бегу, а дядя Коля услыхал, что я бегу, оглянулся, тут его и настигла пуля. Он, бандит-то, сначала в того милиционера выстрелил, в начальника, а потом и в дядю Колю. Тому ничего, даже не царапнуло, а этого сразу, в момент, должно, в самое сердце угодил. Во мне все так и закипело. Ах ты, думаю, гадина ты полосатая, оборотень проклятый… А глаз у меня тогда был меткий, я ведь и на белку хаживала…
— Вот тебе раз! Что ж ты тогда-то не сказала? А мы гадали!
— А меня про это никто и не спрашивал, — отчего-то вздохнула Фрося и, помолчав немного, продолжала: — А золото я искала всю жизнь. Куда ни пойду, все гляжу, гляжу, в каждую норку загляну, под каждую корягу… А нашла — и не поверишь как! Лежал за логом кедр, его ветром свалило, старый был… Попросила Тимофея и Павла, они как раз с прииска приехали, — подсобить. Мы тот кедр на сани навалили, привезли и во-он там, у амбара, распилили на поленья. Ну, а уж колола я сама. Гляжу — в одном полене дупло, в дупле земля, а из земли трава растет… Копнула — бляха какая-то, я потянула за бляху и вытащила пояс, старательский, тяжелый-тяжелый, я и подняла-то еле-еле. Взяла чурбак, который с дуплом-то, тряхнула его хорошенько, а оттуда и самородки посыпались. Я чуть не упала. Вот оно золото, то самое, думаю.
— Обрадовалась?
— Да нет, не сказать, чтобы очень… Чужой ведь каравай, а на чужой каравай, правильно говорится, и рот не разевай. Мне этого дядю Колю очень уж жалко стало… Хотела объявление в газетке напечатать, может, думаю, кто из вас объявится, да раздумала, махнула рукой: столько лет-зим минуло, где там… Я, помните, какая молодая была, верткая, в тайге, бывало, ни одному мужику не уступлю… А сейчас? Да и вы… На пенсии небось? А тот, другой-то мальчишечка? Серьезный такой?