В душе у меня шевельнулось недоброе чувство к этим казакам-искателям. Война, все здоровые мужики идут на фронт, а они торчат здесь.
Когда я воротился, то услышал, как Федя внушал Димке:
— Идите бейте свои шишки, а утречком и обратно. Правду я говорю, Степаныч?
— Ну, это уж пусть пацаны сами решают. А вот нам с тобой, Федя, пора и за работу. Время идет, а мы с тобой здесь лясы точим… — Дядя Коля потопал ногами в сапогах, похлопал себя по карманам и, глядя на Димку, шепотом, точно по большому секрету, добавил: — Я, знаешь, парень, о чем шибко мечтаю? Я мечтаю найти такой самородок, чтобы взял и от земли не оторвал!
— А бывают такие?
— Должны быть, — опять шепотом, как говорят, когда доверяют тайну, ответил золотоискатель.
После мы узнали, что это была действительно заветная мечта дяди Коли. Впрочем, только ли одного дяди Коли? Каждый охотник носит в душе что-то свое, заветное. Один — самый крупный золотой самородок, другой — самую большую рыбу, третий — еще что-нибудь, но тоже непременно самое-самое… Видно, без такой мечты людям трудно жить на свете.
Они быстренько собрались и ушли. Мы с Димкой походили вокруг избушки, заглянули внутрь.
Избушка была как избушка. Окошко — ладонью можно прикрыть, у противоположной, глухой стены — печка, сложенная из камней, которых кругом навалом. Дальше — нары, лавка — все из аккуратно расколотых пополам и гладко обтесанных бревешек… На лосиных рогах, служивших вешалкой и одновременно украшением этого нехитрого жилья, — двустволка шестнадцатого калибра и патронташ с заряженными патронами.
— Здесь всю войну можно просидеть, никто не догадается, — сказал я, выходя на свежий воздух.
— Ты что, думаешь, они здесь отсиживаются?
— А ты так и поверил? То, сё, а о войне ни слова. Можно подумать, она их не касается.
Но Димка не разделял моих подозрений. Он втащил в избушку наши рюкзаки, повесил рядом с двустволкой видавшую виды «тозовку» и показал глазами:
— Бери!
Я взял валявшийся под навесом тяжелый деревянный молот на длинной рукоятке и пошагал следом за Димкой.
Пока мы возились у избушки, туман рассеялся и роса начала подсыхать. На фоне хвойной зелени яркими растекшимися пятнами пламенели кусты рябины. Буро-зелеными коврами стелился по склонам уже кое-где пожухлый папоротник. Там и сям висели темно-красные ягоды калины и шиповника. И всюду, куда ни глянешь, проступали из зелени лобастые валуны.
Пройдя немного, мы увидели дядю Колю. Он стоял около странного сооружения, которое перегораживало Китатку, и орудовал лопатой с загнутыми краями.
— Техника! — кивнул Димка.
В этом месте речка была метра три в ширину, не больше. Дядя Коля накидал в речку крупных камней и таким образом сузил ее до предела. Внизу, как раз под струей, он укрепил с помощью кольев лоток, похожий на колоду, из каких в деревнях поят скот. В самом конце, прямо над лотком-колодой, натянул проволочную сетку с мелкими ячейками.
Зачем все это надо было, не трудно догадаться. Галька остается в сетке, песок же просеивается и смывается быстрым течением. На дне колоды, обитом суконкой, и застревают такие желанные для каждого старателя золотые песчинки и крупинки.
— Что, пацаны, интересно? — стирая пот с лица, ухмыльнулся дядя Коля.
— Интересно, — сказал я.
— Интересно — это со стороны. А на самом деле работа как работа, не столько добычливая, сколько мозольная. Горы земли перекидаешь, прежде чем попадется золотинка. А самородок — тот и подавно в редкость. Я ведь уже пятнадцать годков стараюсь. Все здешние места облазил, в каждый ложок заглянул. Иной раз ходишь-ходишь, моешь-моешь, две рубахи и трое портков спустишь… Жена ругается, всякими словами обзывает, работал бы, говорит, на прииске… Но тайга — она манит. Тут ведь что? Тут, пацаны, главное азарт, как в иной игре. Пан или пропал. Бывает ведь и так: копаешь-копаешь песочек и вдруг, на тебе, самородок граммов на сто пятьдесят, на триста, на килограмм…
Дядя Коля говорил, не переставая кидать лопатой песок и гальку. Быстрая, свитая неведомой силой в толстый серебристый жгут вода падала с полуметровой высоты, быстро сбегала по лотку и смывала все дочиста. Лишь в сетке застревала галька вплоть до самых мелких камушков. Золотоискатель подходил, шлепая по воде, и отбрасывал их в сторону.
— А однажды, слышь, ковырнул, чувствую — что-то тяжелое, стою гляжу и с места не двигаюсь, точно сглазить боюсь. Присел это я на корточки, щупаю, понимаю, что большое золото привалило, а брать в руки не беру. Сердце, слышь, немеет и заходится. Сидел-сидел я так на корточках, наверное, минут двадцать сидел. Комары жалят, а мне хоть бы что.