Дверь открылась уже наполовину. Сейчас он войдет, и снова произнесет приговор из двух слов…
К Мордреду все! Шансы хоть и «весьма неопределены», но это лучше, чем гарантированная смерть!
Быстрое движение правой руки, палочка упирается в запястье левой, тарабарщина на латыни из четырех слогов…
Амбридж все-таки уловила движение сбоку от себя и попыталась отреагировать.
— Не двигаться! — вот только визгливый выкрик был не совсем правильным выбором для данной ситуации и чего-либо добиться с его помощью не удалось.
Болезненный укол там, где палочка касалась кожи. И сразу же — еще один, ОЧЕНЬ болезненный, до темноты в глазах. «Будет немного неприятно», ага.
— Ах ты дрянь! — еще один крик-визг. — Круци-а-агх!
Ей вторил еще один вопль из дверного проема, высокий и пронзительный, от которого зазвенели стекла. Сама Амбридж с болезненно перекошенным лицом, выронив палочку из руки, вцепилась ей в левое предплечье.
Сознание еще только отмечало эту картину, а подстегнутые болью и страхом смерти рефлексы, знавшие, что нужно делать, когда враг использует Непростительные, уже вели тело.
— Авада Кедавра!
Амбридж не сделала ровным счетом ничего, что позволило бы ей избежать заклинания. Презрение и удивление, возникшие было на лице при первом прозвучавшем слове, попытались смениться страхом и ужасом, когда из палочки вырвался зеленый луч. С перекошенным лицом, навсегда застывшим уродливой маской, тучное тело завалилось на пол.
Другое тело с жуткой маской лежало в дверном проеме. До невозможности выпученные глаза Фаджа, с кроваво-красными от лопнувших сосудов белками, были неподвижно куда-то уставлены. Его шея, плечи и грудь, вместе с полом вокруг, были присыпаны темно-серым, почти черным пеплом. Такой же темной взвесью, медленно оседающей вниз, был наполнен и воздух вокруг одержимого.
Дернулась рука с судорожно сжатой палочкой. Из горла лежащего министра вырвался протяжный хрип и на его бледном лице вновь проступили вены.
Не желая надеяться на счастливый случай, она направила режущее заклинание в шею одержимого.
И взрывное в грудь. И в живот. И… так, надо все-таки взять себя в руки.
То, что она увидела в «комнате переговоров» — не так страшно, как выглядит. Мадам Помфри уже спасала это тело после смертельных ран от падения с большой высоты. Она сможет залечить его снова. Ведь сможет же?
* * *
Мадам Помфри смогла. Вообще, с такими ранениями, как два глубоких разреза, крест-накрест вспоровших грудную клетку, даже волшебники не всегда выживают, и при обычных обстоятельствах после лечения перед ней могло бы лежать совершенно целое, и вместе с тем, совершенно мертвое тело. Но волшебная медицина, с посильной помощью столь же волшебной аномалии, вновь показала неприличный жест традиционному мироустройству. Помог и тот факт, что умение аппарировать позволило мгновенно переместиться к замку, а знание прочих заклинаний — быстро доставить в больничное крыло неподъемный для девичьего тела груз.
Времени на стабилизацию состояния, после которой удалось вернуть себе контроль над пострадавшим телом, потребовалось немногим больше, чем после падения с метлы. Проблемой была необходимость дальнейшего лечения, из-за чего пришлось даже кинуть оглушалкой в школьного колдомедика, чтобы покинуть замок. Раненная часть самостоятельно перемещаться не могла, но магия выручила и здесь, позволив достаточно быстро достигнуть границы, после которой можно было аппарировать.
В относительной недосягаемости дома Блэков была наконец отправлена весть Сириусу. Это нужно было сделать и раньше, но вряд ли рядом с ним не было посторонних ушей. А сообщать миру о своем местоположении как-то не хотелось.
Что-то подсказывало, что некоторые заинтересованные лица могут истолковать произошедшее как-то не так. Особенно при наличии такой улики, как волшебная палочка Гермионы Грейнджер, которой были убиты, ни много ни мало, глава департамента правопорядка и сам министр магии.
Глава 64. Сделав дело - гуляй подальше.
Процесс пробуждения шел как-то медленно и неохотно. Гарри находился в том подвешенном состоянии, когда сон уже отступил и не спешит возвращаться, но бодрость тела и ясность ума еще не успели занять освобожденное место. Мысли в голове ворочались вяло и лениво, не хотелось подниматься, не хотелось никуда идти, вообще не хотелось хоть как-то шевелиться.
Последнее, что помнил Гарри — решение их общего «Я» разделиться на самостоятельные личности. Раненное тело несло ему примерно те же ощущения, что обычный человек мог бы получить, если бы у него внезапно отнялись руки или ноги, ослеп глаз и оглохло ухо. Видеть одной парой глаз, слышать одной парой ушей, не иметь возможности пошевелить и пальцем пострадавшей части — это было неудобно, непривычно… просто неправильно, в конце концов! Ощущать эту вынужденную ограниченность было крайне неуютно, и потому, оказавшись в относительной безопасности дома на Гриммо, единый разум перешел к той форме существования, в которой такое положение вещей было ближе к нормальному.