Режущий Бивень так возмущён трусостью льва, что даже не сожалеет о своей ошибке. Трусов нужно наказывать. Волчица тоже исчезла, куда-то спряталась. Охотник оглядывается, но нигде не видит её. У него нет возможности искать волчицу. Скоро совсем стемнеет, он должен идти по следу трусливого льва, он должен знать, как быстро подействует его новое оружие и подействует ли вообще.
Охотник спускается по склону. Лев смял много травы. На одном сухом стебле тёмный подтёк, и хотя крови мало, Режущий Бивень очень доволен. Яд гадюки уже должен действовать. Самое позднее, к утру лев будет выглядеть не грознее лисицы. Если яд не повредился от холода. Режущий Бивень бежит по примятой траве, быстро спускается в ложбину, проскакивает снежную плешку на её дне и вдруг замирает, как вкопанный. Он что-то заметил на бегу. В резкой тишине ему становится слышно, как внутри головы звенит необузданный страх. Крадучись, он делает два робких шага назад. И ещё один маленький шаг.
Так и есть. На снежной плеши старательно выдавлен огромный след нелюдя, свежий след, который ещё пахнет. Круглощёкий нелюдь прошёл здесь тогда, когда Режущий Бивень уже поднимался по склону с другой стороны.
Стая львов вряд ли смогла бы напугать охотника сильнее. Даже если б он был без копья. Пучеглазая паника прыгает на его плечи. Он несётся назад, вверх, прытче зайца, сердце его бьётся в пятках. Трещит под ногами сухая трава, сыплются камни, а он помнит только одно.
Подальше, подальше. Скорее, подальше!
****
Её потащили к шаману. Чёрный Мамонт так долго ругался, что она совсем перестала понимать, чего им от неё нужно и что вообще происходит. Ей мерещилось озеро с лебедями, у орущего Чёрного Мамонта вырастал клюв, как у лебедя – и она улыбалась, потому что клювастый Чёрный Мамонт выглядел очень смешным. Он вдруг отдалялся, перескакивал в другой мир и пронзительно верещал, окутанный клочьями тумана среди каких-то пещер, где вся земля испещрена проломами и ямами. У него появились крылья, он громко хлопал ими, кого-то пытаясь напугать… Её, Утреннюю Радугу, хотел он напугать, а она улыбалась.
Шаман надеялся допытаться, где она бродила. А она ведь не помнила, отвечала, что не знает, и Чёрный Мамонт шипел, как рассерженный лебедь. Шаман спрашивал, видела ли она чёрное небо в вонючих дымах, и она соглашалась, что видела. Он спрашивал, видела ли она ещё красное небо – она подтверждала. И про синее подтверждала, и про всё остальное, но никак не могла она понять, чего им всем нужно от неё, почему не могут её отпустить к лесному озеру, где она построит себе шалаш среди пасущихся лошадей.
Шаман окуривал её дымом, другим, не тем, который едва её не задушил, но таким же противным. Шаман твердил заклинания и звонко стучал над её головой кусками якобы железных камней. Делал перед нею круги, выгонял из неё внутренний дым или что-то ещё, а она всё равно видела озеро. По его берегам рос камыш, тёплый ветер нежно баюкал стройные стебли с тёмными початками голов. Они видели сны – и она видела сны вместе с ними. Двое прекрасных людей тесно сплелись в любовных объятиях. Она вторила нежным движениям женщины, вздрагивала вместе с нею, охала и наслаждалась. Её заливало горящим огнём, её тело горело, а где-то снаружи, далеко-далеко, шаман раз за разом твердил свои заклинания. И клювастый Чёрный Мамонт шипел на неё рассерженным лебедем, и она вдруг узнавала в этом лебеде женщину и снова смеялась. Чёрный Мамонт – крылатая женщина с жёлтым клювом.
Они привязали её. Смешно. Она могла без труда сбросить верёвки, она видела их прозрачность и хрупкость, но что-то всё же держало её. Что-то неуловимое для её мыслей. Какой-то зарок.
И опять надоедал Чёрный Мамонт – или как там теперь его звали?.. Он предостерегал. Он говорил, что ей рано обратно рождаться, она совсем не готова, у неё нет никакой силы, она умрёт младенцем. Вот как Игривая Оленуха. Та уже поспешила родиться в своей Атлантиде. И это ошибка. Нельзя делать ошибок. Она смеялась в ответ. Она ведь только хотела покоя. Построить шалаш на берегу тихого озера и видеть чудные сны. Гореть в их страстном огне.
Её снова тащили к шаману. Повторялись расспросы. На этот раз шаман догадался про озеро, кто-то ему подсказал, она не могла отрицать. Она не умела врать в этом мире. Она забыла вообще, что значит врать. А шаман убеждал её, будто сны как раз врут. Она ждала, когда у него вырастет клюв, как у Чёрного Мамонта, однако он оставался таким же, не менялся от собственных слов, и она понемногу прислушивалась. И тогда из неё вышел клубами сизый туман, она кашляла и чихала, а шаман бил её по спине.
Теперь она не могла вспомнить озеро. Что-то мерещилось ей, но такое неясное, что кроме щемящей боли в груди ничего она не ощущала.
Чёрный Мамонт прекратил ругаться и глядел на неё ласково бесклювым взглядом.
Если б он знал, как она его ненавидела!
Чёрный Мамонт не мог забыть Чёрной Ивы. На ту он глядел. Но ведь Чёрную Иву принесли в жертву. Утренней Радуге было больно от его навязчивой памяти. Больно.
Она отворачивалась от них всех. Она видела битву. Странную битву. Зловещую. На узкой высокой скамье с резной спинкой восседал сияющий дух в длинных белых одеждах и простирал руку. Из его руки сыпались молнии и грохотали. Молнии падали в мутную воду, а в той воде стоял лев и гневно скалил страшную пасть. Рядом с ним огромный бык мотал рогатой головой. Ещё в той воде был человек или дух непотребного вида, чёрный, будто обсыпанный пеплом земли, испачканный сажей. У него лицо зубра, огнедышащий лик. И шаманские знаки на груди. Непотребный метался неистово, но не мог побороть грохочущих молний. Возле него могучий орёл хлопал крыльями по воде, бессильный взлететь. За орлом очумело барахталась рыба и шипела кому-то змея, извиваясь. Никто из них не мог сдвинуться с места под ударами молний, и от тщетных усилий над ними поднимался дым. Вода пенилась волнами и бурлила, вливалась своим пленникам в глотки и хлестала бока, будто плетями. Не было им никакого спасения. Они корчились под ударами молний и не могли уклониться от яростных попаданий.
А на берегу собрались обитатели Верхнего мира, много-много бывших людей, новоприбывших душ и разных духов. И над их головами воссевший Воитель в белых одеждах простирал свою руку и говорил громче грохота молний: «Владычествуйте! Над зверями и птицами, над гадами ползучими и рыбами подводными, над деревьями и травами, и над всею землёй и над водами!»
Страх сквозил в лицах смотрящих. Они пугались рычащего льва, и бычьих рогов, и, особенно, чёрного духа. И орла тоже пугались, как он щёлкал своим кривым клювом, и боялись шипящей змеи, и стучащей зубами рыбы. Но молнии сыпались в воду, и дым поднимался над пленниками. Утренняя Радуга слышала, как перешёптывались и перекликались на берегу. «Не нужно просить извинений. Мы их владыки. Пусть знают!»
Она удивлялась таким речам. Будто мальчишки, будто малые дети. Кто позволит им обижать души? Как неправильно они говорят!
И тут молния прогрохотала у неё перед глазами и вспыхнула ослепительно ярко, а потом сделался густой-густой дым. Ничего она больше не видела. Ничего.
Только где-то в дыму уныло ворчал Чёрный Мамонт. Совсем как мальчишка. Его слов она тоже не понимала.
****
Он забился в берлогу льва. Плохое место. Песчаные своды пропитаны трусостью, затхлый воздух мутит рассудок. Ведь у него имеется рассудок, Режущий Бивень верит, что имеется, не весь растрясся во время постыдного бегства. Он собирает воедино по крохам то, что осталось, и постепенно приводит в порядок свои легконогие мысли.
Где-то внизу бродят нелюди. Он не развёл огня, они навряд ли заметят его обычными глазами. Кто станет искать человека в медвежьей берлоге, в которой прятался лев? Но у нелюдей есть ещё третий глаз, скрытный, который видит во тьме так же само, как и при солнечном свете, и даже лучше. Против этого глаза у охотника есть только амулет.