Кинув взгляд в сторону, Мал увидел рыцарей Осириса, обстреливавших арабов из луков.
– Откуда они взялись?
Но Мал не успел найти ответ на это вопрос, потому как неведомая сила вернула его на прежнее место. Арабы уже отпрянули назад. Они признали свое поражение. Геральд остановился и преклонил колено перед Малом:
– Призываю в свидетели милостивых богов, принц Мал, тебе нет равных в подлунном мире!
Арабы спешно покидали поле боя, оставляя раненых на произвол судьбы. Капитан Ксант сошел с горы трупов и протрубил сигнал к отступлению. К ним, продолжая на ходу обстреливать бегущих арабов, подошли рыцари Осириса. Мал не сразу узнал среди них Гора. Он ничем не выделялся среди посланцев богов и даже был одет в такие же, как у них старинные доспехи из металлических пластин.
– Так вот кто двенадцатый рыцарь Осириса! – подумал Мал.
– Мне не удалось выпустить ни одной стрелы, мой господин, – расстроенный Гор показал Малу свой лук. – Тетива лопнула, стоило мне натянуть ее.
– Такова воля богов, – отвечал Мал. – Если бы ты выстрелил даже один раз, мне было бы не с кем сражаться.
Мал поднял с земли плащ убитого араба, вытер кровь с меча Рамзеса и вернул клинок в ножны. До него донесся детский плач. Посмотрев в сторону леса – туда, откуда доносился звук, Мал увидел, что это плачет вовсе не ребенок, а взрослый человек, и, судя по роскошным доспехам, это был сам аль-Азиз. С непокрытой головой и всклокоченными волосами он стоял на коленях, покинутый всеми, молился и плакал навзрыд. Мал подошел к нему, но султан даже не обернулся в его сторону.
– О, владыка души моей, прости меня и прими мое покаяние. Прибегаю к тебе в поисках спасения от искушений, насылаемых Эблисом, и от мук в пасти геенны огненной. О, долготерпимый Аллах, прости мне мой грехи, малые и великие, первые и последние, тайные и явные! Даруй мне милость твою, потому как нет никого, кто превзошел бы тебя в милосердии.
Исполненные глубокой боли слова аль-Азиза звучали, как крик одинокой птицы, кружащей в воздухе над разоренным гнездом.
Мал вспомнил поверженного Фарида Ола, его возбужденное раскрасневшееся лицо, на котором горечь поражения сменялось яростью и ожесточением, и его мольбы об убийстве. Аль-Азиз в отличие от своего соплеменника являл собой образец смирения. Такого Малу еще не приходилось видеть. Выражение лица у султана смягчилось, и он, и в самом деле стал похож на ребенка. Слезы смыли с него гнев и злоречие, и аль-Азиз преобразился. Мал, который еще совсем недавно мнил себя карающим мечом Господа, различая в душе султана рассадник пороков, теперь сомневался в своей правоте.
– Не есть ли мои слова – всего лишь проявление гордыни? – думал Мал. – Ведь я нисколько не лучше его и когда-то также праздно проводил время, растрачивая его на поиски наслаждений.
– Ты прав аль-Хидр. Всевышний карает меня за мои грехи, – аль-Азиз повернулся к Малу. – Ты все знаешь, я – слабый человек, ничтожнейший из смертных, не раз творивший беззаконие перед ликом Всевышнего, и более, чем другие, достоин презрения. – Султан опять обратился к небу, – Аллах, не наказывай нас, если мы забываем о тебе и ошибаемся, не возлагай на нас бремя, что возложил на отцов наших, – нам не по силу нести его. Сжалься и помилуй нас. Ты – властелин наш. Помоги нам противостоять искушениям Эблиса.
Султан замолчал. Он мог обмануть кого угодно, но ему бы никогда не удалось провести змея. При звуках искренней молитвы в сердце Мала словно бы вонзилось раскаленное лезвие. Его рука потянулась к рукояти меча.
– Ты не посмеешь! – прошипел Мал. – Ты дал мне неуязвимость, но ты не можешь решать за меня, кому жить, а кому умереть.
Жар в теле Мала усилился. Кровь на теле стала запекаться прямо на глазах.
– Господь, заступись за мою душу! Мал дернулся, как одержимый, и упал на колени. – Прости раба твоего, что возгордился и осудил!
Усилием воли Мал обернулся к султану и произнес, как можно громче:
– Светлейший султан, прости меня! Я – обычный человек. И грехов во мне, не меньше, чем в тебе.
– Милостивый аллах тебя простит! – безропотно произнес султан. – Прости же и ты меня!
– Господь милосердный простит тебя, – прокричал Мал, не в силах терпеть жар, пылающий у него в груди.