— Мам, что лучше: любить или учиться? — спросил он.
— Тебе лучше учиться, — ответила мать.
— А другим лучше любить, — решил он. — Как вы с отцом выкручивались?
— Да никак.
— То есть?
— Ты еще маленький.
— Это я-то маленький.
— Да, маленький и сопливый, — ответила мать.
Аркадий обиделся на свой возраст и нос и пошел смотреть, как сносят кладбище, в надежде получить неожиданные впечатления, а от них — неожиданные идеи.
Кладбище уже превратили слегка в помойку, но старухи все еще тщетно суетились вокруг тракториста, который суетился вокруг трактора, опасаясь провалиться в могилу, лишь изредка замирал и счищал с сапога глину лопатой. Коренастые мужики артельно тягали чугунные решетки из земли и бросали в кузов грузовика, а пионеры веселились так, словно пришли на утренник. Алчный блеск мерцал в детских глазах. «Монеты! — звенел безудержный гам. — Кольца!.. Драгоценности!»
— Начальством велено снести, — отвечал тракторист бабкам, — только памятник неизвестным солдатам оставить. Да и не снесешь ее, дуру бетонную!
— Да зачем сносить-то, мил нехристь? — спрашивали бабки.
— Коммуникацию поведем, — объяснял гордый за прогресс тракторист.
— Значит, кресты сноси, а на пустыре коммуникацию клади?! — верещали бабки, и вороны встревоженно подкаркивали им с деревьев.
«Если люди уничтожают кладбища, чтобы удобней было жить, значит, и языки они забывают, чтобы удобней было говорить, — подумал Аркадий. — Выходит, я, как старушки с воронами, собираюсь восстанавливать лингвистические кладбища. Правда, мои много места не займут и трактора не потребуют. Шариковой ручки разве что?»
Тут он услышал: «Добрый день, юный гений», — и увидел Макара Евграфовича.
— Ну что вы, — смутился Аркадий. — Для появления гения нужно энное количество людей, согласных и несогласных, что перед ними гений. А на меня всем наплевать.
— Будет вам прибедняться, — сказал глубокий старик. — А кладбище жалко. Я тут местечко себе приготовил. За взятку участок дали, ограду купил, цветник, подставку, крест железный, два венка, душеприказчика… Вы не знаете, где сейчас хоронят одиноких: на Рублевском или в Косино?
— Наверное, на братской свалке, — сказал Аркадий.
— Я тоже так думаю: где помрут, там и хоронят, — сказал Макар Евграфович. — Ну, пошли чай пить, пока живы.
— Я вас на свалку не отдам, Макар Евграфович, — сказал Аркадий.
— Спасибо, юноша, — сказал глубокий старик. — Но, право же, у человечества слишком куцая память. Уж если забыли, где похоронены Чингисхан и Аттила, то кто же мою могилу будет помнить?
— Вот я буду, — сказал Аркадий.
За чаем выяснилось кое-что интересное: соседи Макара Евграфовича уехали надолго в героический Вьетнам помогать ему строить социализм правильно, а ключ от комнаты оставили глубокому старику на хранение. Аркадий попросился в пустую комнату, чтобы пожить в тишине и спокойствии и потерзать Победу своей пропажей.
— А почему бы и нет. Тут столько народа живет, что и я не всех в лицо знаю, — поддержал Макар Евграфович. — Всегда приятно иметь единомышленника за стенкой. Мы будем перестукиваться.
На следующий день Аркадий пошел устраиваться на работу и его взяли в институт этнографии рабочим по зданию с окладом в семьдесят рублей, из них — шестьдесят четыре на руки, а шесть — на налог. Стал Аркадий носить изо дня в день доски и стекла, столы и стулья, шкафы и картотеки, прислушиваясь, приглядываясь, принюхиваясь, но нет, не было для него в институте творческой работы, в очереди за ней, наушничая и подсиживая, чуть ли не с номерками на руке стояли не только свои, доморощенные, но и люди с улицы, но и хорошие знакомые, но и близкие родственники близких родственников. Сидя в каморке в часы безделья, Аркадий выучил древнегреческий и новогреческий и нашел в институте специалиста, чтобы на нем проверить свои познания. Специалист познаниям удивился, но, не терпя выскочек, придрался к произношению. Аркадий тоже полез драться.
— С кем мне говорить по-древнегречески? — спросил он.
— Например, со мной, молодой человек, — ответил специалист. — Вам нужна «школа», профессор-наставник, а то, что вы делаете, — извините, детский сад.
— А вы откуда знаете, как правильно и неправильно? — спросил Аркадий. — Вот все говорят «Цицерон», а римляне, может быть, говорили «Кикерон»: у них же на одну букву приходилось два звука!
Но специалист только посмеялся в ответ, и Аркадий повесил карниз в его кабинете и ушел, думая, что никому его знания не нужны.