У дверей общежития она застала ту же московскую команду с куросмысловцем Иваном Матреновичем, дрожавшим не столько от холода, не столько под электрическими разрядами, не столько за своих подчиненных, сколько в присутствии негра, которого Серп видел живьем впервые. Он уже смирился и предлагал отвести Сени и старца к начальству, там решить вопрос о досрочном освобождении бессрочно посланной комсомолки, и сразу отговаривался, что лучше идти с утра. В ответ отец Светозар смотрел на почерневшие тучи, задрав голову, на фонари, которые пытались загореться, но что-то им мешало, и соглашался перетерпеть ночь.
Мать Простофила сказала Победе, что утром уедет с сыном в Москву.
— Почему не сейчас? — спросила Победа.
Простофил объяснил, что ночью тут поезда ходить боятся, хотя врал, как всегда, из корыстных побуждений, а его мать предложила ночевать в гостинице. Но Иван Матренович Серп поднял ее на смех, справившись с дрожью и показав пальцем на какие-то стены без крыши и облезлую вывеску «Колхозный приют имени Мавзолея В. И. Ленина», и тогда мать Простофила, сам Простофил, Победа и Дулемба решили ночевать в комнате Сени на полу, а отец Светозар и Воронья принцесса — на помойке.
Когда в комнате Сени все заснули в максимально удобных позах, накрывшись чем попало, Простофил вспомнил, что поглощал бабушкин самогон и покупал спички в долг «химикам» с асфальтобетонного завода. «Если я сопьюсь не заплатив, — подумал он, — то ребята убьют меня с чистой совестью хоть на краю света».
Среди ночи он встал, взял сумку мамы, сумку Победы и сумку Дулембы, взял обувь и кое-какую одежду, снятую на ночь с тела, но не использованную подушкой, и отнес, как расплату, в общежитие асфальтобетонного завода, где ночь в ту пору и не ночевала, где шла гульба не на шутку, а всерьез, где Простофила попотчевали самогонкой, от которой он опять ослеп под забором…
На каникулы Кустым Кабаев уехал пасти отцовских баранов, и Василий Панкратьевич перестал на время определять с ним умозрительно судьбу дочери в домашнем туалете. Взамен Чугунов положил на сливной бачок книгу «Путешествие из Петербурга в Москву» специально, чтобы озадачить гостей: уж если хозяин, сидя на унитазе, пробавляется Радищевым, то что же он читает с карандашом в комнате, сидя на стуле?
Но вот и Трофим уехал за границу в интернациональном отряде, только не класть шпалы, а собирать урожай, и Чугунов однажды, отдыхая от работы, заметил пропажу дочери из квартиры. Жена, домработница и Светлана Климова ответили ему беспутно. Первый секретарь вызвал сына эпохи домой, надеясь добиться путного от него, а Червивин пришел, встал в дверях и заплакал, как мальчик, у которого «бо-бо».
Екнуло отцовское сердце Василия Панкратьевича, а партийное совершенно напрасно смолчало, потому что не по Победе пришел лить слезы сын эпохи, а по самому себе. Оказалось, что на столе первого секретаря лежит жалоба Чищенного на Червивина и в жалобе по пунктам расписано, как издевался комсомольский вожак над бегемотом, почему зоосадистам не место в партии, и срок, в который Чищенный надеялся получить официальный ответ райкома.
Чугунов осушил ему слезы ударом кулака по столу и воплем:
— Где моя дочь?!
— Я найду, обязательно найду, только спасите меня от Чищенного.
— Ищи, — приказал Чугунов, — как хлеб ищут!
Червивин побежал к Лене-Юре за каким-нибудь советом или известием, а Василий Панкратьевич, оставшись один, занял удобную позу у окна и по законам телевизионной драмы спел грустную революционную песню.
Но Леня-Юра помог сыну эпохи лишь адресом Макара Евграфовича и еще присоветовал искать Победу в университетском общежитии, если не застанет у глубокого старика. Червивин прибежал в коммунальную квартиру, позвонил семнадцать раз и с порога стал запугивать Макара Евграфовича.
— Он вас утопит за дочь!
— Я уже тонул на сейнере, — ответил глубокий старик. — Спаслись только я и рыба, которую мы наловили.
— Он вас зарежет за дочь!
— Меня однажды пырнули острым карандашом канцелярские работники, — ответил глубокий старик.
— Он вас задушит за дочь!
— Меня семьдесят лет душат, — ответил глубокий старик, — а мне хоть бы хны.
— Тогда вас сошлют за крамольные мысли!
Макар Евграфович снял с бельевой веревки пару штопаных носков, сунул Червивину под мышку и выпроводил со скифским подарком.
«Старый дурак дал мне понять, что он пара первому секретарю», — подумал Червивин.
«Я намекнул ему, что в нашей стране люди эластичны, как носки, а носки не бывают правые и левые, они аполитичны друг для друга», — подумал глубокий старик.