— В глупую и неприятную историю попали мы в Куросмыслове, оставшись без денег и документов, — сказала она. — Особенно глупо и неприятно то, что среди нас есть иностранец, а я — дочь первого секретаря.
Петр Прасковьевич сначала заставил Победу поклясться на висевшем тут же красном знамени, что не врет, потом позвонил по «вертушке» Чугунову и под конец вышел посмотреть на иностранца. Поскольку вид у Дулембы был типично иностранный, Петр Прасковьевич поверил правде и пригласил всех в кабинет, даже Ивана Матреновича и Простофила — явных земляков.
Победа объяснила, что они хотят как можно быстрей бесплатные литеры до Москвы и бесплатно покушать, — а старец Митрофаныч добавил от себя про дочку.
Петр Прасковьевич снял телефонную трубку, поругал кого-то и освободил Сени.
— Можно бежать за трудовой книжкой? — спросила Сени.
— Сиди, отдыхай, — сказал секретарь. — Сами привезут, ты им не девочка, — и крепко задумался. Дело в том, что Молот был жаден, как Плюшкин, а билеты и еда для незваных гостей стоили денег, пусть не его, но все равно чьих-то, которые Петр Прасковьевич тоже пожалел. Он был жаден до того, что любой товар считал ерундой и посылал за ним жену, так как сам на ерунду не мог тратить.
Но тут Петр Прасковьевич таки напряг голову и изобрел выход.
— Сегодня вечером, — сказал он, — мы отправляем в Москву делегацию из пятнадцати передовиков производства. Делать им там совершенно нечего. Вот я сейчас вычеркну семерых из списка наугад, а вас впишу.
— Вот и все, — сказал он же, любуясь работой. — А кушать мы пойдем к военным неучтенных поросят. Сказал «мы», потому что тоже решил от безделья и жадности хорошо поесть и выпить.
На улице компания распалась, потому что Сени, старец Митрофаныч и Воронья принцесса решили ждать гонцов с документами, и Победа предложила им встретиться у поезда.
А в части радушно изъявили желание кормить их до смерти, по крайней мере, до политической смерти первого секретаря, и, пока готовили простой обед, переходящий в затяжной ужин, как переходящий вымпел — в переходящий вымпел с грамотой, капитан Чекрыжников, прикомандированный полковником, провел гостей экскурсией вдоль забора и рассказал о житье-бытье армии и о всем другом, что знал.
Победе совершенно не понравился капитан Чекрыжников, хватавший ее под локти и за талию без всякого повода и намека, не замечавший увертываний девушки и ковырявший в носу паузами.
— Вы знаете рядового Чудина? — спрашивала Победа.
— А вы любите вальс? — спрашивал он Победу. — Я, знаете ли, люблю смотреть на вальс, — и тут же продолжал: — Вот в это помещение нельзя входить почерневшему товарищу, а остальным ненадолго можно.
— Его зовут Карл, товарищ Чекрыжников, — обижалась Победа за друга
— Ну какой я вам товарищ! Не хочу быть просто товарищем, хочу быть ближе! Даже еще ближе! — обижался Чекрыжников.
— Между прочим, он любимый гражданин Конго и тезка Маркса.
— Между прочим, меня зовут Федя, — отвечал капитан Чекрыжников, сверкая глазками и не вынимая палец из ноздри. — И я тоже буду любимый! Буду! Буду!.. Никуда мне от этого не деться.
Обедать присели в «Красном уголке» под грамотами и при включенном телевизоре и обедали до вечера — так всем понравилось. Пили клюкву на спирте и рябину на коньяке. Простофилу не наливали, потому что вообще не хотели за стол пускать, мать его не пила, хотя уговаривали «рюмку— за полковника, рюмку— за секретаря». Победа окосела с непривычки, прочие надрались и повысили голос друг на друга. Дулемба пел что-то родное для себя и экзотическое для остальных. Капитан Чекрыжников сидел рядом с Победой, икал и хватал бедную девушку за коленки.
— Может, нам пора? — через пять минут спрашивала мать Простофила
— Всегда успеем, — отвечали офицеры, как будто им предлагали собраться на тот свет.
— Я снабдю вас в дорогу окороком и бутылкой спирта — только не уезжайте! — сказал Чекрыжников. — Пойдемте на воздух.
— Я боюсь с вами идти, — сказала Победа
— Но у меня тоже пистолет! — сказал Чекрыжников.
Победа подумала о голодных на станции, о Дулембе, который захочет похмелиться, а нечем будет, и согласилась сходить на воздух, тем более ей хотелось в одно место, а где это место — Победа не знала.